250 лет труду Смита: как цифровые платформы возвращают к ядру экономической науки

Я. И. Кузьминов
Е. В. Кручинская

В 2026 г. исполняется 250 лет со дня первой публикации «Исследования о природе и причинах богатства народов» Адама Смита (Smith, 1776). Появление этой работы, как считается, положило начало современной экономической науке.

За прошедшие два с половиной столетия экономическая теория, опираясь на Смита, накопила огромный массив знаний, развила формальный аппарат и многократно расширила свою предметную область. Развитие экономической науки отражало процесс усложнения рыночной экономики, сосредоточиваясь на явлениях, когда экономические законы «простого рынка» переставали действовать (информационная асимметрия, рыночная власть, монополия, картельный сговор, государственная собственность, государственное регулирование и планирование, интеллектуальная собственность, экономика культуры и безвозмездные — благотворительные или реципрокные — отношения и т. д.). Первые главы учебников экономики, описывающие простое, базовое состояние рынка независимых производителей и свободной конкуренции, все больше воспринимались как упрощение, абстракция, необходимые для введения в науку, но не встречающиеся в действительности. Появилось даже выражение «понимает экономику на уровне студента первого курса бакалавриата».

Однако два процесса последних десятилетий — распространение цифровых платформ и превращение данных и алгоритмов (технологий их обработки) в один из главных производительных ресурсов — принесли первый парадоксальный результат: возвращение «простого рынка», исчезновение осложнений рынка, которые раньше почти полностью закрывали его конструкцию от рядовых участников. Но на чем основана возвращенная «простота рынка по Адаму Смиту»? Изменилась природа труда: когнитивные операции, ранее требовавшие человеческого суждения, передаются алгоритмическим системам. Изменилась структура капитала: знания и данные (информация) функционируют как капитал особого рода, не расходующийся при использовании и не подчиняющийся принципу убывающей отдачи. Изменился механизм рыночной координации: цифровая платформа представляет собой организованный рынок, в котором правила изначально заданы (и исполняются) алгоритмическим кодом. Эти изменения носят не частный, а системный характер и, как представляется, требуют пересмотра теоретических оснований, на которых стоит экономическая наука, — тех, на которых строил свой анализ Адам Смит.

Все говорит о том, что 250 лет, прошедших после выхода «Богатства народов», — хороший повод, чтобы обсудить этот пересмотр. Именно Смит собрал, сформулировал и систематически представил принципы экономического объяснения мира и экономического анализа хозяйственных (для частных лиц) и государственных (для суверена) проблем и политик. Именно сочинение Смита стало текстом, к которому обращались, «учебником» до появления собственно учебников по экономике. Два с половиной века основные положения Смита как минимум не оспаривали абсолютное большинство экономистов.

Литература, посвященная наследию Смита, огромна. При всем разнообразии подходов в ней прослеживаются две пересекающиеся ветви, граница между которыми не жесткая, но аналитически значимая. Первая — экономико-теоретическая', работу Смита разбирают как экономическую, проверяют обоснованность его положений, сопоставляют с позднейшими теориями (см.: Hollander, 1927; Stigler, 1976; Meek, 1971, 1976; Brewer, 2008; Kennedy, 2016). Вторая ветвь — историко-интерпретационная: труд Смита исследуют как исторический и текстуальный феномен, реконструируют его четырехстадийную схему, выясняют соотношение теории и реальной истории, спорят о том, был ли он экономическим детерминистом или моральным философом (см.: Pascal, 1938; Skinner, 1975; Winch, 1978; Haakonssen, 1981; Pocock, 1999—2005; Paganelli, 2022; Sagar, 2022; Steeds, 2026; Manioudis, Yiardoglou, 2025).

О неослабевающем интересе к Смиту свидетельствует и готовящийся выпуск альманаха «Истоки», целиком посвященный его урокам. В рамках этого вы пуска, в частности, выходит статья О. Ананьина, анализирующая судьбу Смита и его роль в формировании экономической науки, в том числе то, как его фигура воспринималась последующими экономистами (см.: Ананьин, 2026).

Отметим, что при всей обширности и различиях в подходах существующие работы объединяет общая черта. В них Смита осмысливают как классика, чьи идеи можно интерпретировать, уточнять и оспаривать, но не как автора действующего аналитического инструмента изучения новых реалий. Вопрос о том, что он сказал бы, увидев инсти-туты[ цифровой экономики, которые распространяются по странам и формируют рынки нового типа, и как его категории работают применительно к новым условиям, в существующей литературе не ставится. Между тем именно этого требует метод самого Смита. Он настаивал на том, что теория должна проверяться фактами, а факты должны быть реальными, иначе они не помогут найти средства, помогающие избежать нежелательных последствий или приблизить желаемые (Smith, 1776). Для новых фактов — платформенная координация, знания и данные как нерасходуемый, но нуждающийся в постоянном обновлении капитал, алгоритмическое расширение рынка — важна новая проверка исходных категорий.

Экономическая теория с начала X X в. (и еще больше со второй половины века) развивалась в логике, описанной Т. Куном и И. Лакатосом: наука развивается сменами парадигм, при этом научно-исследовательская программа каждой теории состоит из жесткого ядра и защитного пояса вспомогательных гипотез. За несколько десятилетий пояс значительно разросся, а ядро, унаследованное от неоклассического синтеза, оставалось без пересмотра (см.: Kuhn, 1962; Lakatos, 1970). Метод обращения к ядру, который мы формулируем, предполагает систематическую проверку: выдерживают ли лежащие в его основе категории (труд, капитал, земля) столкновение с новыми фактами? Если для объяснения аномалий нужен все более сложный и громоздкий пояс вспомогательных допущений, это сигнал о том, что пора возвращаться к ядру. В нашем случае таким сигналом выступает феномен цифровых платформ и данных как капитала: они не укладываются в классическую триаду факторов, не подчиняются закону убывающей отдачи и требуют перестройки связей внутри системы, а не расширения списка. Поэтому мы не просто фиксируем новые факты, но и демонстрируем процедуру, позволяющую осуществить вмешательство в ядро.

Цель настоящей статьи — отталкиваясь от унаследованных экономической наукой теоретических концепций Смита, провести пересмотр трех традиционных положений — разделения труда, системы факторов производства и рыночной координации — в свете платформенной экономики и превращения данных в производительный ресурс. Мы хотим, во-первых, зафиксировать расхождения между исходными смитовскими категориями и современной структурой производства; во-вторых, обосновать метод возвращения к ядру как универсальную процедуру пересмотра теоретических оснований; в-третьих, проследить эволюцию системы факторов производства от смитовской триады к сегодняшней конфигурации через цепочку Смит—Маркс-Маршалл—Пигу—Шумпетер—Коуз и показать, как каждая из этих теоретических позиций работает применительно к цифровой экономике — большому «черному лебедю» современного рынка.

Подчеркнем три особенности нашего подхода. Во-первых, в отличие от существующей историко-философской литературы о Смите, мы применяем его категории к новому экономическому материалу, а не реконструируем их исторический контекст. Во-вторых, мы предлагаем метод возвращения к ядру как аналитическую процедуру, применимую не только к данному случаю, но и к любой ситуации, когда накопление инноваций ставит иод вопрос устойчивость исследовательской программы, не обращенной в том числе к положениям ядра. В-третьих, мы обосновываем эволюцию системы факторов производства, в которой данные, технологии и инфраструктура не механически добавляются к ним, а встраиваются в систему с учетом их цифровой природы. В теоретическом плане мы хотим продемонстрировать, что смитовский метод проверки теории фактами сохраняет свою силу и сегодня, а в практическом — сформулировать институциональные условия, при которых новые факторы производства работают на богатство народов, а не на концентрацию выгод у их владельцев.

Три положения Смита и современная структура производства

Напомним, ч то положения, на которых основана современная экономика, были написаны человеком, который ничего не знал про интернет и связанные с этим технологии. Но два процесса последних десятилетий — распространение цифровых платформ и превращение данных, технологий и технологической инфраструктуры в факторы производства — затрагивают фундамент, на котором Смит строил свой анализ. Его теория опирается на три концептуальных основания: разделение труда, соединение факторов производства (труда, земли и капитала) и механизм рыночного обмена. Примечательно, что он сам задал метод, который требует продолжения, настаивая на том, что теория должна проверяться фактами.

Новые факты — платформенная координация без монополизации, данные как нерасходуемый капитал, алгоритмическое расширение рынка — нуждаются в новой проверке исходных категорий. В классической экономической теории любое масштабирование рано или поздно упирается в монополизацию: рост размера фирмы ведет к концентрации рынка, ограничению конкуренции и, в конечном счете, к монопольной цене. Однако цифровая платформа демонстрирует иную логику. Ее масштабирование не обязательно ведет к монополии в классическом смысле, потому что платформа не столько захватывает рынок, сколько создает единую среду взаимодействия — цифровой поток данных, в котором участники (пользователи, сервисы, устройства) обмениваются информацией без прямого присвоения рыночной власти.

Человек, прошедший через турникет метро по биометрическому распознаванию лица, затем заходит в кофейню, где по улыбке оплачивает заказ. Данные следуют за лицом, перетекая из одной системы в другую, но ни метрополитен, ни кофейня, ни оператор биометрической платформы по отдельности не монополисты. Такой феномен не описывается стандартной теорией монополии, не вписывается в дилемму «конкуренция — монополия» и требует новых категорий. Именно это составляет задачу настоящей статьи: не осуществлять историческую реконструкцию теории Смита в действительности, в которой он ее сформулировал, а применять его метод в сегодняшней реальности, где масштаб не равен монополии, а координация возможна без единого собственника (без присвоения прав на экономические решения).

Таким образом, цифровая экономика не отменяет рыночную логику, но меняет ее организационные формы: концентрация данных и сетевые эффекты создают доминирующие позиции, которые, однако, не сопровождаются классическим контролем над ценой, а значит, не могут быть описаны в терминах традиционной теории монополии. И этот разрыв между наблюдаемой реальностью и имеющимся аналитическим аппаратом требует метода самого Смита.

Масштаб происходящего сдвига цифрового рынка поддается наглядной количественной оценке. Наиболее близкая к нашему подходу попытка измерить его в рамках традиционной экономической теории предпринята в работе: Mandel, Swanson, 2017. Для нас важны не столько их выводы о недоинвестировании физического сектора, сколько сам подход и оценки, которые они давали цифровому сектору. Авторы утверждали: «...Информационный век не закончился, он только начался» (перевод наш. — Я. К., Е. К.). Они фиксировали, что с 2000 по 2015 г. производительность в цифровых отраслях росла на 2,7% в год против 0,7% в физических, а занятость в период с 1996 по 2016 г. — на 29 и 20% соответственно. При этом цифровые отрасли, обеспечивая около 25% частной занятости и 30% частного ВВП , осуществляли 70% всех частных инвестиций в информационные технологии. Именно этот тезис — цифровой сектор непропорционально мощный драйвер роста — мы проверяем на обновленных данных до 2023 г.

Для этого анализа мы используем данные B E A—B LS Integrated Industry-Level Production Account (ILPA )¹ в версии апреля 2025 г. — те же источники, что и в цитируемой работе, но обновленные до 2023 г. (Garner et al., 2025). Это позволяет не столько проверить прогноз авторов, сколько зафиксировать, как на самом деле менялось соотношение двух секторов после выхода их работы. Классификация отраслей сохраняется в соответствии с авторским подходом: цифровыми считаются отрасли, чей основной продукт может быть представлен в цифровой форме и доставлен через интернет (15 отраслей), физическими — все остальные (48 отраслей).

Анализ агрегированных источников прироста добавленной стоимости в США (табл. 1) выявляет устойчивый тренд, который можно охарактеризовать как переход от инвестиций в материальные ИТ-активы к инвестициям в нематериальные. Вклад компьютерного оборудования сократился с 0,24 п.п. в 1997—2007 гг. до 0,04 п.п. в 2019—2023 гг., а коммуникационного — с 0,11 до 0,06 п.п. Одновременно вырос вклад нематериальных активов: программного обеспечения — с 0,18 до 0,29 п.п., капитала R&D — с 0,12 до 0,22 п.п. Совокупная факторная производительность (СФП) после падения с 0,90 до 0,36 п.п. в 2007— 2019 гг. выросла до 0,60 п.п. в 2019—2023 гг., что свидетельствует о восстановлении инновационной динамики после шоков Великой рецессии и пандемии.

Таблицa 1

Вклад факторов в прирост добавленной стоимости в США, 1997—2023 гг. (п. п., в среднем за год)

Источник: Garner et al., 2025.

Чтобы понять, какие именно отрасли обеспечивают наблюдаемую динамику, мы проанализировали среднегодовые темпы прироста выпуска и СФП по 63 отраслям за 1997—2023 гг. Результаты представлены в таблицах 2а и 26. По темпам прироста выпуска семь из десяти лидирующих отраслей цифровые, причем они занимают первые два места: обработка данных и интернет-издательство выросли на 10,74% в год, а компьютерные системы и услуги — на 7,64% в год. Третье и четвертое места занимают физические отрасли — складирование

Таблица 2а

Топ-10 отраслей по темпам прироста выпуска, 1997—2023 гг. (в %, в среднем за год)

Источники: Garner et al., 2025; расчеты авторов.

Таблица 2б

Топ-10 отраслей по темпам прироста совокупной факторной производительности, 1997—2023 гг. (в %, в среднем за год)

Источники: Garner et al., 2025; расчеты авторов.

(5,43%²) и услуги по поддержке добычи (4,72%), однако они существенно отстают от лидеров. По темпам годового прироста СФП пять из десяти лидирующих отраслей цифровые, и здесь они также занимают первые два места: компьютеры и электроника — 5,12%, компьютерные системы — 3,30%. В физических отраслях тоже высокие показатели, однако, как будет показано ниже, это не приводит к сопоставимому росту выпуска.

Наиболее показателен сравнительный анализ двух секторов (табл. 3). Мы суммировали среднегодовые темпы прироста выпуска, вклад капитала, труда, промежуточных затрат и СФП по всем цифровым и физическим отраслям. Цифровой сектор, включающий втрое меньше отраслей, чем физический, обеспечивает больший совокупный прирост выпуска — 57 против 48. Вклад труда в цифровом секторе вдвое выше (9,02 против 4,54). Данные нового отчета В ЕА—B LS за 2021—2024 гг. (Garner et al., 2026) подтверждают этот разрыв: в 9 из И отраслей с высокой интенсивностью использования искусственного интеллекта (ИИ; почти все они относятся к цифровому сектору) темпы прироста СФП выше среднего по экономике, а в физическом секторе подобного ускорения не зафиксировано.

Таблица 3

Суммарные показатели цифрового и физического секторов, 1997—2023 гг. (агрегированные п.п., в среднем за год)

Источники: Garner et a l., 2025; расчеты авторов.

Первое, что показывают наши расчеты: даже 15 цифровых отраслей —  при том что физических 48 — обеспечивают совокупный рост выпуска, сопоставимый со всем физическим сектором и превышающий его по ключевым параметрам (57 против 48 п. п.). Принципиально, что эти 15 отраслей меняют сложившиеся в смитовской системе связи между трудом, землей и капиталом. Труд давно перестал быть просто приложением физической силы к материалу, с середины XX в. его расчет невозможен без чисто когнитивной составляющей трудящегося, но в последние 10 —15 лет он все чаще замещается или дополняется алгоритмическими операциями (алгоритмы цифровых платформ, поисковых систем и ИИ-агенты), а доступ к рынку становится важнее разделения операций. Земля как единственный во время Смита именно природный ресурс, количество и качество которого нельзя было в данный момент интенсивно увеличить за деньги, дополняется энергетическими мощностями (аналогичный ограничитель дата-центров) и компьютерными технологиями (ограничитель производительности цифровых систем в целом). Капитал утрачивает свойства классического оборотного капитала: данные не расходуются при использовании, их ценность может расти, а не убывать. Это не количественные изменения, а структурные: сами типы факторов и способы их соединения становятся иными.

Все это означает, что компактная по представленности группа отраслей, о которых Смит не знал и не мог знать, сегодня идет в ногу со всей остальной экономикой, а по ряду направлений (создание рабочих мест, темп роста) опережает ее. Сам по себе этот факт требует пересмотра оптики: работают ли традиционные факторы производства и если да, то как?

Поэтому историко-философского осмысления теории Смита сегодня уже недостаточно. Необходимо не комментировать его текст, а разобрать «матрешку», то есть взять каждый фактор производства (труд, землю, капитал) и рассмотреть его заново в условиях цифровой экономики и платформенной организации. Только такой анализ, следующий методу Смита (теория, проверяемая фактами), позволит понять, что сегодня на самом деле создает богатство народов.

Первое положение Смита — разделение труда как источник производительности. Дробление производства на отдельные операции ведет к росту выработки благодаря трем обстоятельствам: увеличению ловкости работника, экономии времени на переходе между операциями и изобретению машин, облегчающих труд. Во всех трех случаях предполагался человек как субъект труда. Цифровая платформа вносит в эту логику новое измерение: помимо разделения труда, в производстве возникает разделение доступа — способности с низкими издержками найти контрагента, проверить его и совершить сделку. Платформа специализируется именно на координации, и эта специализация сама становится источником производительности, не описанным Смитом³. Труд работника дополняется алгоритмической обработкой данных о предложении, спросе и репутации участников.

Это дополнение разделения труда разделением доступа меняет устройство самого рынка. Смит исходил из того, что рынок — это система свободного обмена, где участники встречаются и договариваются. При этом он признавал, что любой рынок без обеспечивающих его институтов уступает праву сильного, хотя и не делал эту проблему предметом систематического анализа. Ключевое свойство рынка — взаимное признание формальных прав каждого участника: права на свой товар и права на суверенное решение. Эти права обеспечиваются государством посредством юридических и силовых институтов. Однако, помимо этих общих правил, возможность заключить конкретную сделку ограничена тремя кругами, радиусы которых заданы тремя типами специфических издержек, дополняющих издержки производства товара. Первый круг — радиус видения: предел информационных издержек, определяющий, как далеко участник способен увидеть потенциального контрагента и его предложение⁴. Второй круг — радиус транспортной доступности: предел издержек физического перемещения товара, за которым сделка теряет экономический смысл⁵. Третий круг — радиус доверия: предел издержек проверки добросовестности контрагента и обеспечения исполнения сделки, возникающий из-за того, что обращение к государственному арбитражу сопряжено с высокими издержками⁶. В совокупности эти три круга определяют, какую часть общего рыночного пространства обмен реально осваивает.

Соотношение трех радиусов и их изменение можно представить в форме розы ветров, где из каждого центра — участника рынка —  исходят три луча, каждый из них соответствует одному из трех типов издержек, а внешняя граница диаграммы означает предельно достижимую границу рынка. Ограничение допустимого радиуса сделки задается самым коротким радиусом: все, что за его пределами, выступает как зона запрети тельных трансакционных или транспортных издержек⁷. Если исходный условный малый производитель имеет минимальный радиус хозяйствования, то позднее (начиная со второй половины XIX и до конца XX в.) формируются специализированные именно на расширении радиуса хозяйствования инструменты: грузовой транспорт; маркетинг; торговые сети; юридические и консалтинговые фирмы.

Именно первичную конфигурацию рынка Смит принимал как данность, не задаваясь вопросом о ее возможном изменении, не имея такой необходимости. Цифровая платформа меняет эту конфигурацию радикально и для каждого участника рынка, включая самых малых. Классифайды резко расширяют радиус видения, маркетплейсы — доверия и транспортной доступности. Алгоритмический поиск позволяет лучу видения достичь границы рынка, охватывая все доступное пространство предложений. Встроенная логистика удлиняет луч транспортной доступности, хотя и сохраняет некоторый зазор до предела. Репутационные механизмы (рейтинги, отзывы, история сделок) удлиняют луч доверия, снижая издержки проверки контрагента, хотя и не устраняют неопределенность полностью. Платформа не создает новое рыночное пространство — она осваивает уже существующее, но ранее недоступное из-за того, что лучи были слишком короткими.

Наиболее наглядно этот эффект проявляется в торговле, которая исторически первой столкнулась с необходимостью преодолевать все три типа издержек. По мере достижения рынком достаточного объема она выделяется как отрасль, специализирующаяся на реализации товаров и преодолевающая запретительные издержки покупателя. Возникают формы организованного рынка: ярмарка уменьшала транспортные издержки, свозя товары в одно место; гарантировала безопасность сделок, проводя их на глазах других участников; обеспечивала сравнение цен и ценовую конкуренцию; порождала сетевой эффект. Цифровая платформа выполняет те же функции, но алгоритмически и с иным масштабом: масштаб данных, персонализация предложения, мгновенная валидация контрагента. Аналогичные процессы разворачиваются в любой сфере, где есть рассредоточенные участники, неполная информация и необходимость доверия: рынок труда, финансовые услуги, образование, здравоохранение. Три луча — видение, транспорт, доверие — прис утствуют везде, и везде платформа их удлиняет.

Разделение доступа, порожденное платформой, не отменяет смитовское разделение труда, а надстраивается над ним. Смит описал, как растет производительность внутри производства. Цифровая платформа определяет рост производительности обмена: за счет снижения издержек поиска, доверия и координации. Это и есть продолжение его метода: теория, проверяемая новыми фактами, создает новую категорию — возможность координации рынка как самостоятельный источник богатства⁸. Цифровые корпорации, стоящие за экономически значимыми платформами, не имеют огромных физических активов, и даже собственно стоимость компьютеров, систем хранения данных и сетей, с одной стороны, и складского и прочего логистического хозяйства — с другой, не сопоставима с их оборотом. Возможность координации рынка создают не эти активы, а собственно цифровые: базы данных и алгоритмы обработки информации и принятия решений.

Второе положение — природа капитала. Смит определял капитал как часть запасов, от которой ожидается доход, и делил его на основной и оборотный. Он также подчеркивал различие между деньгами как средством обращения и богатством как таковым, к которому относил земли, дома и блага всех видов. Это различие между запасом и потоком впоследствии было развито в работах по измерению национального богатства и устойчивого дохода (см.: Weitzman, 1976; Maddison, 2001; Hamilton, Hepburn, 2014). Данные в современной экономике функционируют как капитал особого рода: в отличие от земли, они не ограничены фиксированной площадью и не подчиняются принципу убывающей отдачи. В отличие от классического оборотного капитала, данные не расходуются при использовании. Они неконкурентны в потреблении: одни и те же массивы могут использоваться множеством участников одновременно, их ценность при этом не снижается, а во многих случаях возрастает за счет сетевых эффектов.

Однако чтобы данные приносили доход, они нуждаются в постоянном обновлении и пополнении. Банки и маркетплейсы зарабатывают на данных, потому что обладают инструментами, позволяющими обеспечивать их постоянный приток и актуализацию.

Особенность больших данных в том, что они формируются как цифровые следы обращений/операций массы независимых экономических агентов, обслуживаемых алгоритмами банков и маркетплейсов — операторов. Другими словами, данные представляют побочный продукт их операционной деятельности, по крайней мере первоначально. По мере того как проявляется капитальная ценность больших данных, их формирование может стать целенаправленной деятельностью.

Отметим и другой подвид новых экономических факторов, родственный данным. Он существует и обсуждается достаточно давно, с последней четверти X X в., еще до появления цифровой экономики. Это базы знаний — научных результатов, стандартов, технологических решений и ноу-хау. Первоначальное использование знаний и технологических решений уже с середины X IX в. было связано с их патентной защитой, обеспечивающей владельцу монопольный или рентный доход. Экспоненциальный рост научного и технологического знания начиная с середины X X в. привел к формированию баз общедоступных результатов, которые их создатели пополняют безвозмездно или за символическое вознаграждение с целью сформировать собственную репутацию, а пользование происходит бесплатно или на основе подписок. Научные и технологические платформы оперируют знаниями, а не данными, но их потенциальная капитализация зависит от того, обеспечивают ли они постоянную актуализацию последних. Сегодня эти рынки устроены в значительной степени как рынки открытого доступа (open access), но на следующих этапах — например, при соединении с инжиниринговыми или аналитическими системами — они могут порождать значительный частный доход организаторов.

По своему экономическому значению формирование массивов данных напоминает огораживание общинных земель: ресурс, создаваемый обществом в ходе экономической деятельности, присваивают отдельные фирмы. При этом сами по себе данные не являются капиталом — они становятся им только в соединении с технологиями обработки и инфраструктурой доступа. Такое положение не уникально: земля превращается в капитал, будучи обеспечена транспортной, энергетической и иной инфраструктурой производительного применения. В этом смысле можно говорить об общем правиле: ресурс становится фактором производства при наличии инфраструктуры, обеспечивающей его производительное использование.

Третье положение — механизм рыночной координации. У Смита рынок направляется личным интересом участников, ограниченным способностью человека к симпатии, то есть к пониманию положения другого. Эта категория разработана в «Теории нравственных чувств» и составляет этическое основание экономической системы Смита. Цифровая платформа представляет собой организованный рынок — не фирму и не отрасль, а среду, в которой алгоритмически выстроены правила поиска, валидации и заключения сделок. В отличие от традиционного рынка, где координация безлична и анонимна, платформа известна, у нее есть имя — «Яндекс», «Амазон», «Озон», W B . Вы можете выбирать между ними. При этом независимость и суверенность участника рынка сохраняется в той же степени, в какой она сохраняется при любой другой форме его организации. Потребитель, приходящий в супермаркет, может выбрать — купить товар или не купить, но на его цену повлиять не может. Большинство пользователей платформ выделяют среди их преимуществ более низкие цены и разнообразие выбора. Вопрос не в ограничении свободы платформой как таковой, а в том, кто устанавливает правила координации и на каких условиях.

Три смитовских положения (выведенных из наблюдения над «его» действительностью) сталкиваются с явлениями, которые не укладываются в их исходные определения. Разделение труда дополняется разделением доступа, при котором специализация на координации становится самостоятельным источником производительности. Капитал приобретает форму данных, не расходующихся при использовании и требующих инфраструктуры для производительного применения. Координация переходит от безличного рынка к алгоритмической персонализации, сохраняющей суверенитет участника, но меняющей механизм установления правил. Ни одно из направлений осмысления идей Смита, рассмотренных выше, — ни экономико-теоретическое, ни историкоинтерпретационное — не предлагает инструменты для работы с этими расхождениями, поскольку все они остаются в пределах анализа положений Смита, не перенося его категоории на новый экономический материал. Между тем именно этого требует метод самого Смита: если факты изменились, теория должна пройти проверку заново.

Возвращение к ядру как метод экономической теории

Три расхождения между смитовскими категориями и современной экономической реальностью, обозначенные выше, ставят вопрос о том, какая часть теоретического аппарата подлежит пересмотру. Ответ на него требует обращения к структуре самой экономической теории — к тому, как она устроена, как развивается и почему новые большие теории появляются все реже.

Экономическая теория со второй половины X X в., когда она окончательно оформилась в виде набора обязательных курсов, включая микро- и макроэкономику, монетарную экономику и теорию международной торговли, развивается в логике, описанной И. Лакатосом и Т. Куном. Хотя Кун и Лакатос работали независимо друг от друга, для нашего анализа их подходы выступают как взаимодополняющие: Лакатос дает инструмент для анализа структуры исследовательской программы, Кун — для понимания момента, когда накопление аномалий переходит в смену парадигмы. Мы следуем преимущественно логике Лакатоса, предполагая, что смитовское ядро в целом сохранилось, однако цифровые платформы создают ситуацию, требующую его пересмотра, то есть, в терминах Куна, ситуацию, близкую к научной революции. Согласно Лакатосу (1970), научно-исследовательская программа состоит из жесткого ядра и защитного пояса вспомогательных гипотез. Ядро принимается как неопровержимое в рамках данной программы, а пояс выдерживает столкновения с эмпирическими аномалиями, видоизменяясь и разрастаясь. Когда аномалий становится слишком много, пояс перестает справляться, программа входит в кризис и возникает потребность в пересмотре ядра. Кун (1962) описал этот процесс как смену парадигм: период нормальной науки, в течение которого исследователи решают задачи внутри принятой системы координат, сменяется научной революцией, когда сама эта система ставится под вопрос.

За несколько десятилетий экономическая теория нарастила значительный защитный пояс вокруг ядра, унаследованного от неоклассического синтеза. Теория институтов, поведенческая экономика, теория асимметрии информации, эндогенный рост, новые модели общего равновесия — каждое из этих направлений добавляло слой гипотез, позволявших справляться с аномалиями, не трогая ядро; однако новации, которые меняют рынок, требуют работы именно с ядром. Результатом стало то, что можно назвать его перегрузкой: оно продолжает приниматься как данность, но обращаются к нему все реже — не потому, что ядро неверное, а потому, что оно погребено под слоями уточнений. Новые большие теории — сопоставимые по масштабу с теориями Смита, Маркса или Маршалла — появляются все реже именно по этой причине: исследовательская программа исчерпывает себя в наращивании защитного пояса, а ядро перестает быть источником знания, воспринимаясь как незыблемый фон.

Масштаб текущих изменений — распространение цифровых платформ, превращение данных в нерасходуемый производительный ресурс и передача функций рыночной координации алгоритмическим системам — ставит вопрос о том, не перегружен ли защитный пояс современной экономической теории настолько, что требуется пересмотр самого ядра. Описанные выше изменения или аномалии явно затрагивают основания, на которых стоит теория: что такое труд, что такое капитал, как работает рынок. Именно в такой ситуации обращение к классическому тексту перестает быть исторической «реконструкцией» и становится аналитической процедурой.

Метод возвращения к Смиту, предлагаемый в настоящей статье, состоит в следующем. Текст «Богатства народов» фиксирует ядро исследовательской программы современной экономики в его начальном, наименее обремененном виде. Сопоставление исходных категорий с текущей экономической реальностью позволяет установить, какие из них сохраняют работоспособность, а какие требуют замены или дополнения. Это не историко-философская интерпретация работы Смита, а продолжение его собственного метода: Смит настаивал на проверке теории фактами, а новые факты требуют новой проверки. Направления осмысления труда Смита, рассмотренные выше, такой проверки избегают именно потому, что остаются в рамках анализа текста XVIII в. и не переносят смитовские категории на новый материал. Наш подход отличается от них так же, как работа с действующим инструментом —  от музейного хранения.

Процедура обращения к ядру позволяет отличить элементы теоретического аппарата, которые принадлежат устойчивому основанию, от тех, которые представляют исторически преходящие наслоения. Применительно к смитовской системе факторов это означает следующее. Ядро составляют разделение труда как источник производительности, соединение факторов производства через рыночный обмен и различение запаса и потока — богатства и дохода. Защитный пояс образуют конкретные исторические формы, которые эти категории принимали в X VIII в.: труд как исключительно человеческое усилие, капитал как физический запас, земля как единственный фиксированный ресурс. Сегодняшние явления — алгоритмическое разделение доступа, данные как нерасходуемый капитал, инфраструктура как самостоятельный фактор — требуют работы не только с защитным поясом, но и с ядром, в котором «чистыIе», доцифровые конкретные формы категорий должны уступить место новым, соответствующим изменившейся реальности.

В этом же контексте решается вопрос о том, можно ли рассматривать предпринимателя как самостоятельный фактор производства, расширяющий смитовскую триаду. Предпринимательский вклад в экономический результат, безусловно, существует⁹, однако он идиосинкратичен и не поддается количественному измерению и тем более замещению или обмену — его удается измерить только постфактум (сравнивая экономические результаты подобных друг другу фирм). В отличие от предпринимателя, институты обладают достаточной сопоставимостью и замещаемостью, чтобы претендовать на включение в производственную функцию. Поэтому расширение системы факторов должно идти не через добавление предпринимателя, а через включение данных, технологий и инфраструктуры — категорий, которые, как будет показано ниже, поддаются измерению, сопоставлению и институциональному проектированию.

Метод обращения к ядру универсален, поскольку он не привязан исключительно к Смиту или к платформенной экономике. Обращение к классическому тексту в этом контексте — не дань юбилею, а способ восстановить различие между основанием и наслоениями. Через 250 лет после выхода «Богатства народов» такое обращение не историческая «экскурсия», а аналитическая необходимость.

От триады к системе: развертывание факторов производства

В настоящем разделе мы используем метод возвращения к ядру применительно к эволюции системы факторов производства. Смит зафиксировал ядро: труд, земля и капитал соединяются через рыночный обмен и создают богатство народов (см.: Smith, 1776). Из этого ядра исходит вся последующая цепочка, и каждый крупный теоретик, обращавшийся к нему, добавлял измерение, позволяющее увидеть в структуре производства то, что оставалось невидимым для предшественника.

Прежде чем двигаться дальше, необходимо очертить границы анализа. О. Ананьин (2005) показал, что экономическая теория прошла путь от продуктовой онтологии классиков к поведенческой онтологии неоклассики, а В. Автономов (2026) в работе, анализирующей применимость модели Куна к экономической науке, выделил три революции —  маржиналистскую, кейнсианскую и лукасианскую, каждая из которых радикально меняла способ постановки вопросов. Сам факт появления такой работы в год 250-летия труда Смита свидетельствует о том, что вопрос о структуре экономического знания и его ядре остается актуальным. Настоящая статья не рассматривает названные революции как самостоятельный предмет по следующей причине. Маржиналистская революция переопределила мотивы выбора и ввела аппарат предельного анализа; кейнсианская — перенесла фокус с предложения факторов на совокупный спрос; лукасианская — включила рациональные ожидания в макроэкономический анализ. Каждая из них работала с экономикой, в которой факторы производства оставались теми же, что и у Смита: труд, земля, капитал. Цифровая платформа ставит иной вопрос: она не меняет мотивы выбора и не отменяет проблему совокупного спроса, но делает данные, технологии и инфраструктуру не вспомогательными элементами, а условиями функционирования сначала обширного сектора экономики и наиболее перспективного рынка, а в недалеком будущем — всей экономики вообще. Без этих трех составляющих цифровая отрасль не создает прибыль — и в этом смысле перед нами не смена мотивации или равновесной схемы, а сдвиг в самой структуре факторов производства. Именно этот сдвиг, как показано в начале нашей статьи, и требует возвращения к ядру.

По той же причине мы не рассматриваем проблему равновесия — ни в вальрасовском, ни в маршалловском, ни в кейнсианском смысле, — поскольку равновесные концепции описывают механизм схождения рынка к балансу, а не состав факторов, из которых рынок состоит. Мы также не включаем в анализ институциональную теорию, хотя платформа, безусловно, меняет инсIтитуты — от правил входа на рынок до механизмов репутации. Институциональный сдвиг есть следствие изменения факторов производства, а не его причина, и его анализ требует отдельной работы. Вопрос о том, сохранилось ли ядро науки неизменным после маржиналистской революции, остается дискуссионным, и большинство авторитетов скорее ответили бы на него отрицательно. Однако в историографии экономической мысли существует и другая позиция, последовательно выраженная Дж. Стиглером: ключевые темы политической экономии — разделение труда, природа капитала, функционирование рынка — не были отброшены неоклассикой, а получили новую формулировку в терминах предельного анализа (см.: Stigler, 1976). Опираясь на эту линию, мы исходим из того, что смитовские основания — три фактора производства, разделение труда, рыночная координация — принадлежат к наиболее общему слою экономической теории, который сохраняется при смене парадигм. Таким образом, мы сознательно ограничиваем предмет нашего анализа эволюцией триады, заложенной Смитом, и тем, как она дополняется в логике цифровой экономики. Соотношение классического и неоклассического ядра, как и пересмотр равновесных и институциональных концепций, — темы, заслуживающие самостоятельных исследований; наша задача заключается в том, чтобы проследить, что происходит с факторами производства, когда оно перемещается в цифровую среду.

Сегодняшнее расширение системы факторов — данные, технологии и инфраструктура добавляются к труду, земле и капиталу — требует провести цепочку от Смита к К. Марксу, А. Маршаллу, А. Пигу, Й. Шумпетеру и Р. Коузу и установить, как их теории работают применительно к платформенной экономике и какие коррективы они сами внесли бы в исходную смитовскую схему. Это и есть процедура обращения к ядру в действии: не историческая реконструкция, а последовательная проверка его оснований новыми фактами.

Смит, помещенный в современный контекст, первым заметил бы, что разделение труда, описанное им на примере булавочной фабрики (см.: Smith, 1776), получило продолжение в разделении доступа. Координация сделок — поиск контрагента, проверка его добросовестности, заключение договора — выделилась в самостоятельную операцию, выполняемую платформой. Эта специализация на доступе повышает производительность, как и специализация на отдельной производственной операции. Смит скорректировал бы свою триаду, признав, что координация стала самостоятельным источником богатства, не сводимым ни к труду в его исходном понимании, ни к капиталу, ни к земле. Труд, земля и капитал остаются необходимыми факторами, но их соединение теперь опосредуется новым элементом — инфраструктурой координации, что и обеспечивает платформа.

От Смита нить теории, релевантной платформам как рынкам, переходит к Марксу. Если бы Смит показал, что координация стала отдельной функцией, то Маркс задал бы вопрос о собственности на нее. Платформа как средство координации находится в частной собственности, а данные, на которых она работает, создают пользователи в ходе их экономической деятельности. Маркс показал, что соединение труда и капитала носит не только технический, но и общественный характер, а отношения собственности на средства производства определяют распределение созданного продукта (см.: Marx, 1867). Применительно к платформенной экономике это означает, что участники платформ создают данные, не имея такой цели, — это след их запросов и сделок, накапливаемый и анализируемый платформой. Маркс увидел бы здесь новую форму отчуждения: продукт социальной активности присваивает владелец средства координации. Из этого следовала бы его коррекция смитовской схемы: триада факторов не может быть описана без категории собственности. Данные как фактор производства требуют разграничения: большие данные, являющиеся продуктом обработки цифровых следов, принадлежат платформе, вложившей капитал в их сбор и анализ; персональные данные принадлежат гражданину. Доход, извлекаемый из владения данными, представляет алгоритмическую ренту — категорию, которую Маркс не вводил, но которая вытекает из его анализа собственности на средства производства.

Следующий шаг делает Маршалл. Если бы Маркс поставил вопрос о том, кому принадлежат данные и созданный с их помощью продукт, то Маршалл спросил бы: как платформа влияет на благосостояние тех, кто ею пользуется? Его категория потребительского излишка — разницы между ценой, которую покупатель готов заплатить, и рыночной ценой (см.: Marshall, 1890) — получает в платформенной экономике прямое количественное выражение. Ярмарка, которую Смит мог наблюдать, и платформа выполняют одну функцию: собирая продавцов в одном месте, они обеспечивают сравнение цен и ценовую конкуренцию, ведущую к появлению потребительского излишка. Платформа делает этот излишек измеримым: снижение цен относительно традиционной розницы, расширение ассортимента, экономия времени. Маршалл скорректировал бы свою теорию: потребительский излишек в платформенной экономике создается не только ценовой конкуренцией, но и персонализацией предложения — подстройкой под конкретного потребителя на основании накопленных данных. Труд, земля, капитал и координация дополняются здесь технологией обработки данных как фактором, непосредственно влияющим на благосостояние.

За теорией Маршалла логично следует Пигу — необходимо ответить на вопрос, как платформы влияют на расширение благосостояния, причем за счет немонетарных эффектов, а не монетарных. Если потребительский излишек растет, то кому он достается и не возникает ли здесь разрыв между частной и общественной выгодой? Пигу показал, что расхождение между частным и общественным чистым продуктом требует корректирующего вмешательства (см.: Pigou, 1920). Применительно к платформам он зафиксировал бы следующее: основной экономический эффект платформы — сетевой. Ценность платформы для каждого отдельного участника растет по мере роста числа других. Продавец приходит на платформу, так как там много покупателей; покупатель приходит, потому что там много продавцов. Этот прирост ценности создают не владельцы платформы, а сами участники, однако присваивает его именно платформа через комиссии, рекламные доходы и доступ к данным. Перед нами классический случай расхождения между частным и общественным продуктами: общественный продукт — вся созданная на платформе ценность, включая потребительский излишек и сетевые выгоды; частный продукт — доля, которую платформа изымает в виде дохода. Пигу скорректировал бы смитовскую схему, добавив к ней измерение коррекции: новые факторы производства — данные, технологии, инфраструктура — порождают сетевые эффекты, которые по своей природе являются экстерналиями, создаваемыми участниками, а не владельцами платформы. Отметим, что регуляторный дизайн платформенной экономики должен обеспечивать возвращение части этой экстерналии тем, кто ее создает, — поддерживая конкурентный режим и низкий порог входа на платформу, вводя налоговые механизмы, корректирующие баланс часIтных и публичных интересов.

Пожалуй, больше всего теоретически готовым к появлению цифровых платформ оказался бы Шумпетер. Если бы Пигу мыслил в терминах национальных экстерналий как основных последствий платформ, то Шумпетер увидел бы в качестве экстерналии эффекты от темпов развития цифровых платформ и следующие за этим эффекты (см.: Schumpeter, 1934). Взглянув на цифровую экономику, он прежде всего зафиксировал бы, что созидательное разрушение, которое сам же описал как прерывистый процесс, стало перманентным: новые комбинации генерируются алгоритмическими системами постоянно, платформы (и данные в них) обновляются без остановки, а инновация перестала быть дискретным событием и превратилась в свойство среды. Именно в этом контексте иначе видится и фигура предпринимателя: для Шумпетера он был индивидуальным носителем инициативы, а его доход носил не факторный, а остаточный характер — возникал как временный излишек над издержками и исчезал, когда инновация становилась рутиной. Между предпринимателями невозможна конкуренция, которая ведет к получению предельных доходов владельцами факторов производства, поэтому предпринимательский ресурс не может быть включен в производственную функцию наравне с трудом, землей и капиталом.

В платформенной экономике это различие становится еще отчетливее: координационную функцию все чаще выполняет алгоритм, встроенный в инфраструктуру, а предприниматель получает возможность действовать через платформу, не создавая собственную иерархию. Платформа берет на себя трансакционные издержки: поиск контрагента, проверку его добросовестности, заключение договора, —  и предприниматель получает доступ к национальному рынку, оставаясь малым игроком. Именно здесь в цепочку вступает Коуз. Он показал, что рынок и фирма суть альтернативные способы координации, а граница между ними определяется величиной трансакционных издержек (см.: Coase, 1937). Платформа представляет третью форму — организованный рынок, который снижает трансакционные издержки не через иерархию, а через алгоритмические правила. В более поздней работе Коуз продемонстрировал, что права собственности являются предпосылкой эффективного распределения ресурсов (см.: Coase, I960) . Применительно к платформам он зафиксировал бы аномалию: трансакционные издержки падают, но вместо предсказываемой децентрализации наблюдается концентрация на нескольких крупных платформах. Причина — неопределенность прав собственности на данные.

РыIнок не может эффективно распределить ресурс, права на который не специфицированы. Коуз мог бы скорректировать свою теорию, указав, что спецификация прав на данные служит предпосылкой того, чтобы платформенный рынок работал на благосостояние, а не на концентрацию. Здесь и происходит возвращение к Смиту: он показал, что рынок требует организации и правил; Коуз добавляет, что данные становятся капиталом только в соединении с технологиями их обработки и инфраструктурой доступа. Инфраструктура производительного применения ресурса есть общее условие, при котором он становится фактором производства. Спецификация прав собственности на данные в духе Коуза и есть создание такой инфраструктуры для них.

Проведенная цепочка от Смита к Коузу представляет не галерею теоретических портретов, а последовательное применение метода возвращения к ядру. Каждый шаг добавляет к исходной триаде измерение, без которого современная структура производства не может быть осмыслена. Собственность на данные, потребительский излишек платформы, сетевые эффекты как экстерналия, перманентное обновление (созидательное разрушение) как свойство технологий, спецификация прав собственности как условие эффективной координации — все эти измерения не отменяют смитовское ядро, а встраивают его в более сложную систему связей. Труд, земля и капитал сохраняют свое место в его основании, но их соединение теперь опосредуется координацией как самостоятельной функцией, данными как нерасходуемым ресурсом, технологиями их обработки как источником благосостояния и инфраструктурой как средой, задающей правила взаимодействия всех элементов. Это не механическое расширение списка факторов, а эволюция самой системы, которую и требовал зафиксировать смитовский метод проверки теории фактами. Метод возвращения к ядру показал свою работоспособность: ядро не было ни отброшено, ни законсервировано, а пересобрано в соответствии с новыми экономическими реалиями.

Заключение

Проведенный анализ показал, что три смитовских положения —  разделение труда, природа капитала и механизм рыночной координации — не утратили аналитической силы, но требуют пересмотра при столкновении с платформенной экономикой как новой формой организации рынка и накопления капитала. Разделение труда дополнилось разделением доступа, при котором координация становится самостоятельным источником производительности. Капитал приобрел форму данных, не расходующихся при использовании и требующих инфраструктуры производительного применения. Рыночная координация перешла от безличного механизма к алгоритмической персонализации, при которой правила обмена заданы кодом.

Метод возвращения к ядру, примененный нами, позволил проследить эволюцию системы факторов производства, не отбрасывая смитовскую триаду и не сводя дело к механическому расширению списка факторов производства, не связанных друг с другом. Проверка ядра с помощью цепочки экономических теорий показала, что данные, технологии и инфраструктура не просто добавляются к труду, земле и капиталу, а встраиваются в систему через отношения собственности, потребительского излишка, сетевых эффектов, динамики обновления и спецификации прав собственности.

Остается ряд вопросов, требующих дальнейшего исследования. Во-первых, как установить, что платформа является именно рынком, а не новой формой фирмы с точки зрения регулирования — и как ответ на этот вопрос влияет на антимонопольный контроль? Во-вторых, в какой мере алгоритмическая рента поддается количественному измерению и налогообложению без разрушения стимулов к инновациям? В-третьих, как соотносятся персональные данные, большие данные и общественные данные в рамках предлагаемого разграничения прав собственности и где проходит граница между интересами платформы, гражданина и общества? Эти вопросы выходят за рамки настоящей статьи, но их постановка является прямым следствием проведенного анализа. Смит учил не давать окончательных ответов, а ставить следующие вопросы, — спустя 250 лет этот метод остается самым продуктивным наряду с наследием, которое он оставил своим потомкам.

¹ Мы сознательно ограничиваем анализ экономикой США. Это обусловлено не только доступностью наиболее полных и надежных данных BEA — BLS , но и тем, что именно американская экономика на протяжении последних трех десятилетий выступала локомотивом цифровой трансформации. Анализ США задает верхнюю планку эффектов, которые в других национальных экономиках могут проявляться слабее или с запаздыванием. Это не универсальный закон, а эмпирическая база для постановки вопроса.

² Напомним,эчто рост складирования (пассивная часть логистики) связан с резким увеличением товарооборота маркетплейсов и цифровой торговли в целом, то есть это «нецифровое» отражение роста цифровой экономики.

³ Рынок, который наблюдал и описывал Смит, координирует распределение ресурсов и выигрыши участников через ценовые механизмы. При этом он представляет совокупность никем не координируемых сетевых связей своих участников: потенциальных и реализованных. Сами контракты никто не координирует, кроме их участников. Государство предоставляет деньги как средство обмена и сохранения стоимости, а также правовую и силовую системы как гарантию ненарушения участни ками прав друг друга как независимых (суверенных) собственников. Это можно назвать внешней, или рамочной, организацией рынка, но он не будет при этом организованным. Платформа или организованный рынок (во времена Смита уже существовавший в виде ярмарок и товарных бирж) предполагает аккумуляцию предложений и жесткие формы регламентации потенциальных сделок, что позволяет участникам экономить на их реализации.

Альтернативный рынку экономический механизм координации централизует информацию и решения, что повышает предсказуемость. Это фирма и государственное учреждение («политическая фирма» по Демсецу); по мере роста масштаба централизованной координации возникают и быстро растут агентские издержки и издержки информационной асимметрии (искажения сигнала), которые частично или полностью съедают выигрыш владельца.

⁴ «Видение» только на заре рынка представляло собой непосредственное наблюдение за тем, кто ч то производит и продает; позднее это стало включать чтение экономических новостей, а у крупных предприятий — службы анализа рынка и закупок. В то же время рекламные объявления, рассылка каталогов посылочной торговли и сетевые магазины — это усилия потенциальных продавцов проникнуть в круг видения домохозяйства или малого предприятия.

⁵ Суть запретительных для хозяй ства транспортных издержек выражает поговорка: «За морем телушка — полушка, да рубль перевоз».

⁶ Радиус доверия традиционно следует первым звеньям плотных ребер графа социальных сетей, что имеет экономический смысл: при значительном количестве рыночных взаимодействий двух участников рынка цена неисполнения обязательств (и разрыва других сделок между данными участниками) оказывается слишком высокой; при родственных и дружеских (реципрокных) связях цена еще больше возрастает.

⁷ Разумеется, «радиус хозяйствования» предприятия значительно шире, чем у домохозяйства. То, что предприятие способно нести значительно более высокие трансакционные и транспортные издержки, наглядно видно при анализе его структуры и соответствующих затрат. Предприятие (фирма) имеет службы маркетинга, коммерческую, закупок, GR и P R (соответствуют трансакционным издержкам), логистики, часто транспорта и отдельного складского хозяйства (соответствуют транспортным издержкам).

⁸ Специализация на координации обеспечивает высокий статус и высокий доход в иерархических системах, будь то предприятие, учреждение, фирма или государство; однако позиция менеджера не капитализируется (во всяком случае, в пределах его базового вознаграждения).

⁹ Точно так же, как в другой экономической организации «собирает факторы вместе», задает цель и принимает на себя риск царь-жрец древневосточного государства или распределенный ЦК + Госплан в СССР или Китае времен Мао.

Список литературы / References

Автономов В. С. (2026). О революциях и кризисах в экономической науке. Вопросы экономики. №4. С. 27—43. [Avtonomov V. S. (2026). On revolutions and crises in economic science. Voprosy Ekonomiki, No. 4, pp. 27—43. (In Russian).] https:// doi.org 10.32609/ 0042-8736-2026-4-27-43

Ананьин О. И. (2005). Структура экономико-теоретического знания: методологический анализ. М.: Наука. [Ananyin О. I. (2005). The structure of economic-theoretical knowledge: A methodological analysis. Moscow: Nauka. (In Russian).]

Ананьин О. И. (2026). Адам Смит: молва и слава Истоки: уроки Адама Смита. М.: Изд. дом Высшей школы экономики [в печати]. [Ananyin О. I. (2026). Adam Smith: Rumour and glory. In: Origins: Lessons of Adam Smith. Moscow: H S E Publ. [forthcoming]. (In Russian).]

Brewer A. (2008). Adam Smith’s stages of history. Bristol Economics Discussion Papers, No. 08/601. Department of Economics, University of Bristol.

Coase R. H. (1937). The nature of the firm. Economica, Vol. 4, No. 16, pp. 386 —405. https://doi.Org/10I.llll/j.1468-0335.1937.tb00002.x

Coase R. H. (1960). The problem of social cost. Journal of Law and Economics, Vol. 3, pp. 1 —44. https: doi. org 10.1086/466560

Garner C., Harper J., Russell М., Samuels J. (2025). Integrated B E A—B LS industrylevel production account, 1997—2023. Survey of Current Business, April 25. U .S. Bureau of Economic Analysis.

Garner C., Harper J., RusseIll М., Samuels J. (2026). Integrated B EA—B LS industrylevel production account, 1997—2024. Survey of Current Business, April 27. U .S. Bureau of Economic Analysis.

Haakonssen K. (1981). The science of a legislator: The natural jurisprudence of David Hume and Adam Smith. Cambridge: Cambridge University Press.

Hamilton К., Hepburn С. (2014). Wealth. Oxford Review of Economic Policy, Vol. 30, No. 1, pp. 1 —20. blips: // doi.org/ 10.1093 oxrep/gruOlO

Hollander J. H. (1927). Adam Smith, 1776 —1926. Journal of Political Economy, Vol. 35, No. 2, pp. 153 —197. blips: doi.org/ 10.1086 253836

Kennedy G. (2016). Adam Smith: Some popular uses and abuses. In: R. P. Hanley (ed.). Adam Smith: H is life, thought, and legacy. Princeton: Princeton University Press, pp. 461 —477. blips: doi.org 10.2307 j.clvc77g77.32

Kuhn T. S. (1962). The structure of scientific revolutions. Chicago: University of Chicago Press.

Lakatos I. (1970). Falsification and the methodology of scientific research programmes. In: I. Lakatos, A. Musgrave (eds.). Criticism and the growth of knowledge. Cambridge: Cambridge University Press, pp. 91 —196. blips:// doi.org / 10.1017/ CB09781139171434.009

Maddison A. (2001). The world economy: A mіillennial perspective. Paris: OECD. https: doi.org 10.1787/ 9789264189980-en

Mandel М., Swanson B. (2017). The coming productivity boom: Transforming the physical economy with information. Technology CEO Council, March.

Manioudis М., Yiardoglou D. (2025). Adam Smith ’s wealth of nations and economic history. Essays in Economic & Business History, Vol. 43, pp. 60—74.

Marshall A. (1890). Principles of economics. London: Macmillan.

Marx K. (1867). Das Kapital. Kriіt i ik der politischen Oekonomie. Bd. 1. Hamburg: Otto Meissner.

Meek R. L. (1971). Smith, Turgot, and the “Four stages” theory. His • tory of Political Economy, Vol. 3, No. 1, pp. 9—27. blips: doi.org 10.1215 00182702-3-1-9

Meek R. L. (1976). Social science and the ignoble savage. Cambridge: Cambridge University Press.

Paganelli M. P. (2022). Adam Smith and economic development in theory and practice: A rejection of the stadial model? Journal of the His ^; tory of Economic Thought, Vol. 44, No. 1, pp. 95-1 04. blips: doi.org 10.1017/S1053837220000309

Pascal R. (1938). Property and society: The Scottish historical school of the eighteenth century. Modern Quarterly, Vol. 1, No. 2, pp. 167—179.

Pigou A. C. (1920). The economics of welfare. London: Macmillan.

Pocock J. G. A. (1999—2005). Barbarism and religion. Vols. 1 —4. Cambridge: Cambridge University Press, blips: doi.org 10.1017/CB09780511490668

Sagar P. (2022). Adam Smith reconsidered: History, liberty, and the foundations of modern politics. Princeton: Princeton University Press, https://doi.oіrg/10.2307/ j.ctvlz2hmn8

Schumpeter J. A. (1934). The theory of economic development: An inquіiry into profits, capital, credit, interest, and the business cycle. Cambridge, MA: Harvard University Press.

Skinner A. S. (1975). Adam Smith and the problem of the state. In: A. S. Skinner, T. Wilson (eds.). Essays on Adam Smith. Oxford: Clarendon Press, pp. 144 —165.

Smith A. (1776). An inquіiry into the nature and causes of the wealth of nations. In: R. H. Campbell, A. S. Skinner, W. B. Todd (eds.). Glasgow edition of the works and correspondence of Adam Smith, Vol. 2. Oxford: Oxford University Press, https: doi.org 10.1093 oseo/instance.00043218

Steeds L. (2026). Adam Smith’s stadial history: Progress, population, and environment. European Journal of the His ^; tory of Economic Thought, Vol. 33, No. 1, pp. 1 05-1I23. blips://doi.org / 10.1080/09672567.2025.2491331

Stigler G. J. (1976). The successes and failures of professor Smith. Journal of Political Economy, Vol. 84, No. 6, pp. 1199 —1213. https://doi.org/10.1086/260508

Weitzman M. L. (1976). On the welfare significance of national product in a dynamic economy. Quarterly Journal of Economics, Vol. 90, No. 1, pp. 156 —162. blips:// doi.org 10.2307/ 1886092

Winch D. (1978). Adam Smith's politics: An essay in historiographic revision. New York: Cambridge University Press. https: doi.org 10.1017 С BO9780511558665