Источники устойчивого роста

Д. А. Веселов

(Нобелевская премия по экономике 2025 года)

За последние 200 лет человечество переживает период существенного роста уровня жизни, невиданный в более ранние эпохи...

В статье «Экономические возможности наших внуков» Дж. М. Кейнс предвидел увеличение доходов на душу населения в 4 —8 раз за следующие 100 лет в случае отсутствия больших войн (см.: Кейнс, 2009). Согласно базе данных Мэддисона (Maddison Project, 2020), доходы на душу населения в Великобритании, США и мире в целом выросли в 4,6 —5,6 раза с 1931 по 2018 г. (за более короткий срок). Можно сказать, что Кейнс в разгар Великой депрессии предсказал продолжение эпохи современного экономического роста (modern economic growth), то есть устойчивого роста доходов на душу населения. Рост доходов приводит к различным благоприятным последствиям: сокращаются часы работы — с 1880-х годов по настоящее время в странах, прошедших первыми промышленную революцию, они сократились приблизительно вдвое (см.: Bick et al., 2018), существенно снизился уровень бедности, появились дополнительные ресурсы на финансирование здравоохранения и образования.

Что стоит за феноменом современного экономического роста, является ли он устойчивым? Загадка экономического роста привлекала внимание экономистов на протяжении десятилетий, если не столетий (см.: Хелпман, 2012). К 1990-м годам стало очевидно, что объяснение современного роста возможно лишь в моделях, описывающих динамику идей, знаний и технологий в обществе. Именно созданию и распространению знаний, идей и технологий посвящены труды нобелевских лауреатов 2025 г. Филиппа Агьона, Питера Ховитта и Джоэля Мокира.

Ранние модели роста делали акцент на накоплении факторов производства и рассматривали экономический рост как поступательный процесс расширения экономических возможностей общества (см.: Solow, 1956; Lukas, 1988; Romer, 1986). В то же время экономическая наука была обогащена идеями К. Маркса и И. Шумпетера, которые подчеркивали противоречивость и внутренний конфликт феномена развития капиталистических обществ. Согласно Шумпетеру, новые методы производства и новые потребительские товары производят своеобразную революцию внутри экономической структуры общества, разрушая уже существующие связи и методы производства и создавая новые (см.: Schumpeter, 1942). В центре этого феномена находится предприниматель, инноватор, который берет на себя риски преобразования устоявшейся структуры экономики в рамках процесса созидательного разрушения.

Созидательное разрушение (creative destruction) предполагает не только создание новых товаров и технологий, но и исчезновение устаревших. При этом созидательное разрушение вызывает трение в экономической системе, обусловленное различиями в интересах потребителей, инноваторов и укоренившихся фирм — владельцев устаревающих технологий.

На идеях Шумпетера основаны теории как Агьона и Ховитта, так и Мокира. Несмотря на подробное описание феномена созидательного разрушения в работах Шумпетера (см.: Schumpeter, 1942), долгое время не существовало математической модели, описывающей этот феномен в масштабах всего общества. Вместе с развитием теории игр, теории отраслевых рынков и моделей патентной гонки (см.: Tiróle, 1988) появилась возможность создать новую версию модели роста, учитывающую процесс созидательного разрушения.

Статья Агьона и Ховитта «Модель роста посредством созидательного разрушения» (см.: Aghion, Howitt, 1992) не только определила концептуальные основы моделирования экономического роста на следующие 35 лет, но и создала условия для новых микрообоснованных количественных оценок экономического роста, учитывающих инновационную активность компаний. Помимо этого, модель Агьона и Ховитта стала основой для исследования других ключевых вопросов в области теории роста, включая влияние конкуренции и структуры рынка на инновационную активность, обсуждение замедления темпов роста производительности в развитых странах в последние два десятилетия, а также воздействия шумпетерианского роста на неравенство в обществе.

Мокир обсуждает феномен уникальной связи между научными знаниями и практическими разработками, ставшими основной для промышленной революции, разделяя понятия смитианского и шумпетерианского роста. Если смитианский рост ведет к расширению рынков, развитию торговли, углубленному разделению труда и сталкивается с тем же феноменом затухания, что и рост, основанный на накоплении физического капитала, то шумпетерианский рост, связанный с технологическими изменениями и с феноменом созидательного разрушения, обладает более устойчивыми свойствами.

Другим важным созвучием работ Мокира и Шумпетера является акцент на предпринимательстве как основном источнике технологических изменений. Мокир вводит понятие культурного предпринимателя, разделяющего основные черты предпринимателя по Шумпетеру и предлагающего новый набор идей, вер, ценностей на культурных рынках, успех которых приводит к схожему процессу созидательного разрушения и вытеснению существовавших ранее идей, вер и ценностей. Более подробно роль культурного предпринимателя в становлении промышленной революции обсуждается ниже.

Модели шумпетерианского роста

Модель Агьона и Ховитта (см.: Aghion, Howitt, 1992) — это динамическая модель общего равновесия, в рамках которой инноваторы делают выбор относительно объемов инвестиций в исследования и разработки, принимая во внимание ожидаемые доходы от запатентованной технологии в будущем. Ключевая ее особенность в том, что ввод нового типа товара или новой технологии его производства вытесняет уже существующий товар на рынке за счет более высокого качества или более низкой цены. В этом состоит суть вертикальных инноваций (vertical innovations).

Сам факт вытеснения создаваемой технологии в будущем учитывается агентами при принятии решений об инвестициях в исследования и разработки. Чем выше вероятность для фирмы быть вытесненной с рынка в будущем, тем меньше стимулов вкладываться в данную технологию. Так как фирмы, создающие новые технологии, не учитывают суммарные эффекты от технологий для всего общества, в равновесии технический прогресс может быть как выше, так и ниже общественно оптимального.

При создании новой технологии инноватор не учитывает потери уже существующих компаний от внедрения новых технологий, что делает поток инноваций больше, нежели оптимальный (business-stealing effect). В то же время выигрыш инноватора включает лишь его собственную прибыль и не учитывает общий выигрыш общества как от самой технологии, так и от ее последующих приращений (appropriability effect). Различия между оптимальным и равновесным темпом инноваций требуют государственного вмешательства в виде патентной политики, субсидий на исследования и разработки, снижения барьеров входа на рынок, финансирования системы образования и других мер.

Конкуренция и инновационная активность фирм

Развитие моделей шумпетерианского роста позволило точнее оценить связь между уровнем конкуренции в отрасли и ростом, основанным на инновациях. Создание инноваций при наличии патентной системы приводит к монополизации рынка: рыночная власть инноватора в будущем становится стимулом для инвестиций в исследования и разработки. В этом случае большая конкурентная активность и возможность копирования технологии снижают заинтересованность фирм в инновациях. В то же время эмпирические данные не подтверждают отрицательную связь между уровнем конкуренции и инновационной активностью. Напротив, для большого диапазона отраслей с низким и средним уровнем конкуренции его увеличение приводит к повышению инновационной активности компаний¹ (Aghion et al., 2005).

Агьон и Ховитт с соавторами предлагают модель шумпетерианского роста, объясняющую данную загадку (см.: Aghion et al., 2001, 2005). Предлагаемая ими модель носит название модели шаговых инноваций (step by step innovations), так как каждая фирма имеет возможность лишь инвестировать в прирост производительности на один уровень (шаг), не перепрыгивая через уровни технологий. Ключевой является концепция технологической границы — наиболее передовой на данный момент технологии. Если фирмы находятся на данной границе, то усиление конкуренции побуждает их инвестировать больше в исследования и разработки, чтобы сохранить монопольную власть в будущем. Так проявляется эффект избежания конкуренции (escape competition effect). При этом для фирм, отстающих от технологической границы, усиление конкуренции в отрасли ведет к падению будущих прибылей и снижению стимулов для инноваций (см.: Aghion et al., 2005; Aghion, Griffith, 2008).

Агьон и Ховитт вместе с соавторами разделяют отрасли, в рамках которых конкурируют несколько ведущих технологических компаний с сопоставимым уровнем технологий (neck-and-neck industries), и отрасли, в которых есть безусловный технологический лидер (см.: Aghion et al., 2005). Именно в случае neck-and-neck конкуренции инновационная активность фирм наиболее высокая, что подтверждает значимость эффекта избежания конкуренции.

В: Aghion et al., 2009, данная теория проверена на примере входа на рынок иностранных компаний. Рассматривая данные по Великобритании для 5161 компании за 1987—1993 гг., они показывают, что усиление конкуренции со стороны иностранных производителей ведет к последующему росту совокупной факторной производительности для компаний, находящихся на технологической границе, и снижает темпы роста производительности для компаний, существенно отстающих в уровне технологий. Эмпирическая часть работы рассматривает квазиестест-венный эксперимент — существенную трансформацию регулирования в области входа на рынки, что позволяет подобрать инструментальные переменные (программы ЕС и Великобритании, снижающие барьеры входа на рынок Великобритании), определяющие уровень конкуренции, но не влияющие напрямую на рост производительности. Такой подход позволяет оценить не только корреляцию, но и причинно-следственную связь между уровнем конкуренции со стороны иностранных компаний и ростом производительности укоренившихся фирм.

Существует ряд ограничений, связанных с эмпирическим тестированием гипотезы Агьона, Ховитта и их соавторов о связи между конкуренцией и техническим прогрессом. Ключевым критерием инновационной активности компаний является наличие патентов, взвешенных по уровню цитируемости, но уровень патентной активности также зависит от институциональных особенностей общества — наличия хорошо функционирующей патентной системы. Другое ограничение: возможности технологического обновления компаний не ограничиваются созданием патентов и могут быть связаны также с улучшениями, не требующими оформления патентов. Наконец, полученная в исследованиях немонотонная связь между конкуренцией и инновационной активностью компаний (обратная U взаимосвязь) не универсальная. Так, например, исследование со схожей методологией на других временных данных по Великобритании свидетельствует о неустойчивости взаимосвязи во времени (см.: Correa, 2012).

Шумпетерианский рост и замедление темпа роста производительности

Модели Агьона и Ховитта стали основой для разработки микро-обоснованных моделей поведения фирм, объясняющих существующие тенденции экономического роста в развитых странах. В: Akcigit, Kerr, 2018, предложена расширенная версия модели шумпетерианского роста, в которой инновации могут производить как новые участники рынка (венчурные компании), так и укоренившиеся фирмы. При этом компании способны совершать технологические прорывы как в своей отрасли, так и в отрасли, в которой они не являются лидерами. Количественная оценка модели проводится по данным патентной статистики США с 1982 по 1997 г. У. Аксиджит и У. Керр проводят декомпозицию экономического роста США, вызванного инновациями, и показывают, что лишь 19,8% прироста связано с инновациями укоренившихся фирм в своей отрасли, а 80,2% определяются на ²/₃ инновациями укоренившихся фирм в смежных отраслях и на 1/3 инновациями венчурных компаний — новых участников рынка. Этот результат еще раз подчеркивает значимость исследований Агьона и Ховитта о влиянии конкуренции на экономический рост.

Другим примером приложения модели Агьона и Ховитта к анализу современной экономической динамики служат работы Аксиджита и С. Эйтса о причинах замедления деловой активности в американской экономике (см.: Akcigit, Ates, 2021, 2023), которые свидетельствуют о росте уровня наценок фирм и об увеличении концентрации рынков в США, начиная с 1980-х годов. Более того, число новых компаний, входящих на рынок, устойчиво снижается за этот период, а разрыв в уровне производительности между наиболее успешными и отстающими фирмами расширяется. Все эти изменения сопровождаются снижением темпа роста производительности компаний².

Существует ряд теорий, объясняющих замедление темпов экономического роста в развитых странах в XXI в. Наиболее известна теория, представляющая инновационную активность как затухающий процесс в условиях, когда основные инновации уже позади (см.: Gordon, 2012). Другой подход предполагает влияние на инновационную активность со стороны спроса: в случае замедления роста численности населения и его старения потребители становятся более лояльными уже существующим маркам, что приводит к повышению наценок действующих производителей, снижению спроса на новые продукты и услуги, снижению уровня конкуренции и инновационной активности (см.: Bornstein, 2025).

В: Akcigit, Ates, 2023, предложено объяснение замедления деловой активности в свете моделей шумпетерианского роста. Для этого использована количественная модель эндогенного роста с учетом различий в уровне технологий между компаниями-лидерами и компаниями, отстающими в производительности внутри каждой отрасли. Доминирующей причиной роста концентрации рынков и снижения входа на рынки новых компаний выступает замедление распространения уже существующих технологий между компаниями³. Эта причина отвечает за 80% происходящих изменений в рамках модели.

Данный результат согласуется с моделями Агьона и Ховитта о взаимосвязи конкуренции и роста. Если большая часть отраслей переходит от структуры с несколькими технологическими лидерами (neck-and-neck) к структуре с одним доминирующим технологическим лидером, то стимулы к инновациям снижаются, а вход на рынок новичков становится затрудненным из-за значительных барьеров доступа к наиболее передовому знанию. В этом случае процесс созидательного разрушения замедляется.

В качестве факторов, препятствующих перетоку знаний между компаниями, Аксиджит и Эйтс называют избыточное регулирование, благоприятное для укоренившихся фирм; злоупотребление интеллектуальной собственностью, препятствующее конкуренции, и новый характер экономики, с преимуществом отдельных компаний в доступе к данным (см.: Akcigit, Ates, 2021). Эти исследования показывают, что механизм созидательного разрушения требует тщательной настройки системы институтов для его поддержки.

Экономическая политика, поддерживающая шумпетерианский рост

Ключевыми особенностями моделей, предложенных Агьоном и Ховиттом, можно считать возможность их оценки и проверки на эмпирических данных и прямую связь с вопросами экономической политики. При этом теория Агьона и Ховитта не предполагает безусловных ответов на основные вопросы политики, стимулирующей долгосрочный рост (нахождение оптимальной структуры отрасли с точки зрения конкуренции, уровня торговых барьеров, свойств патентной системы). Оптимальная политика напрямую зависит от характеристик отрасли в целом, а институты, стимулирующие рост, определяются стадией развития экономики (см.: Acemoglu et al., 2006).

Другой важный аспект — связь между неравенством и ростом. Один из стилизованных фактов современного этапа развития связан с ростом экономического неравенства в США и других развитых странах (см.: Picketty, 2014). Вместе с опасениями технологической стагнации и замедления роста это ведет к призывам более значительного перераспределения доходов. Агьон с соавторами показывают, что рост неравенства в американской экономике частично связан с инновационной активностью компаний (см.: Aghion et al., 2019а). Более высокая инновационная активность приводит к росту неравенства в верхней части распределения доходов (top income inequality), что само по себе является следствием феномена созидательного разрушения.

Теория Агьона и Ховитта применима не только для стран — технологических лидеров, но и для стран догоняющего развития, заимствующих уже существующие технологии. В: Howitt, Mayer-Foulkers, 2005, предложена модель догоняющего развития, в рамках которой способность к технологическим заимствованиям определяет долгосрочную экономическую динамику страны. Такой подход позволяет обосновать существование как чудес роста, периодов длительных, продолжающихся несколько десятилетий высоких темпов роста, так и провалов развития, отставания экономики от технологической границы.

Начало современного экономического роста

Если работы Агьона и Ховитта объясняют феномен устойчивого роста в современную эпоху, то книги и статьи Мокира посвящены осмыслению промышленной революции и возникновению современного роста. Модели Агьона и Ховитта описывают экономики с институционализированными инновациями, в которых технический прогресс обусловлен инвестициями в исследования и разработки фирм и корпораций (см.: Mowery, Rosenberg, 1999), но в эпоху первой промышленной революции и в более ранние периоды общество не имело подобных институтов.

Современные модели перехода от стагнации к развитию (см.: Galor, Weil, 2000; Galor, 2011; Cervelatti et al., 2023) предполагают, что тригерром увеличения темпов экономического роста выступает ускорение технического прогресса в ходе промышленной революции. Вместе с тем они не дают ответ на вопрос, в чем причина его ускорения в Великобритании и далее в европейских странах в XIX в. Работы Мокира проливают свет на источники промышленной революции не только в Британии, но и на всем европейском континенте. Ключевыми факторами, объясняющими промышленную революцию и технологическую креативность общества, Мокир считает наличие небольшого круга талантливых и предприимчивых людей, способных к преобразованиям и технологическим нововведениям, культуру, поощряющую создание и распространение знаний, и институциональную среду, поддерживающую инноваторов (см.: Mokyr, 1992).

Мокир сосредоточивается на самой природе создания и распространения знания (см.: Mokyr, 2002). И государства античности, и арабская цивилизация в Средние века славились своими достижениями в математике, геометрии, философии и других областях знаний. При этом переток этих знаний в область практических массовых изобретений не был значительным. Так, цивилизация Древней Греции развила астрономию, но не использовала ее для целей навигации, а развитие оптики в ту эпоху не привело к изобретению очков (см.: Mokyr, 2002). Европейская цивилизация сформировала к эпохе Просвещения уникальные условия, при которых научные открытия и практические знания обогащали друг друга, порождая феномен технологической креативности общества. Далее мы рассмотрим истоки совместного приращения знаний и технологий в свете работ Мокира с позиций трех основных причин возникновения этого феномена: культуры роста (the culture of growth), верхнеуровневого человеческого капитала (upper tail human capital)⁴ и институциональных изменений.

Институты, институциональные изменения и переход к современному росту

Промышленную революцию с точки зрения эволюции институтов объясняет концепция, согласно которой череда политических событий,⁴ Upper tail human capital, верхнеуровневый человеческий капитал или человеческий капитал верхнего хвоста распределения, определяет размер знаний, навыков и квалификации у работников, находящихся в верхнем дециле (или квартиле, в зависимости от методики расчетов) его распределения.

Славная революция в Англии и усиление роли парламента создали условия для защиты прав собственности (см.: North, Weingast, 1989; Acemoglu et al., 2005). Согласно Д. Норту, поток инноваций зависит от возможности человека, создающего инновацию, получить выгоду от своего изобретения (см.: North, 1981). Создание патентной системы в Великобритании в 1624 г. и последующий рост патентов с 1750 г. в целом совпадает со временем промышленной революции (см.: Sullivan, 1989).

Мокир обсуждает более тонкую роль патентной системы. В Великобритании стоимость патентов была очень высокой до 1852 г. Их выдача часто виделась судьям, рассматривающим дела о патентах, как создание избыточных монополий, а процесс оформления патента превращался в «лабиринт пыток». На промышленной выставке в Лондоне 1851 г. лишь 11% изобретений было запатентовано (см.: Mokyr, 2009). Несмотря на это, роль патентной системы была значительной в свете культуры технологической креативности, исследуемой Мокиром. Сам факт существования успеха при получении патента поощрял новые поколения предпринимателей-инноваторов создавать новые продукты в попытке «сорвать джекпот».

Согласно Мокиру, институциональная среда промышленной революции не статическая, технологические изменения требуют постоянной адаптации институтов, чтобы гарантировать возможности для шумпетерианского созидательного разрушения. В статической среде защищенные права собственности на землю важны для обеспечения улучшений в обработке земли, а в быстро меняющейся среде акты парламента об изъятии земли для строительства железных дорог нарушают базовые права собственности, но способствуют индустриальному росту (см.: Mokyr, 2008). При этом культура создания и распространения знаний и неформальные институты, поддерживающие технический прогресс, эволюционируют вместе с фундаментальными институциональными условиями в ходе промышленной революции (см.: Mokyr, 2005, 2025).

Ключевым вопросом является природа институциональных изменений. Что определяет переход к «хорошим» или «плохим» институтам в рамках исторического процесса? А. Грейф и Мокир предлагают ответ на этот вопрос, развивая теорию институциональных изменений Норта (Greif, Mokyr, 2017). Одно из ключевых свойств человека — его способность мыслить, формулировать идеи, истории, передавать свою идею другим людям, распространяя ее (см.: Harari, 2014). В условиях ограниченных возможностей познания мира идеи, разделяемые многими (shared cognitive rules), поддерживают существующие формальные и неформальные правила. Является ли власть правителя божественной? Способно ли общество к прогрессу? Ведет ли торговля к выигрышу обеих сторон? Ответы на эти вопросы, разделяемые многими, укрепляют существующие институты или вступают с ними в противоречия. В: Greif, Mokyr, 2017, приведены свидетельства взаимной эволюции идей и институтов, приведшей в Европе к отделению церкви от государства, ограничению власти правителя, появлению государства, предоставляющего общественное благо, а не изымающего ресурсы у наиболее бедных. Таким образом, культурная трансформация предшествует институциональным изменениям.

Эпоха Просвещения как культурная трансформация

При обсуждении технологических изменений и институциональной динамики Мокир вводит различия между смитианским и шумпетериан-ским экономическим ростом (см.: Mokyr, 2025). Сокращение трансакционных издержек, защищенные права собственности и открытие рынков важны для углубления специализации и более эффективного распределения ресурсов и лежат в основе смитианского роста. В то же время этот рост не будет устойчивым без технического прогресса. Шумпетерианский рост, основанный на расширении того, что Мокир называет практическим знанием (useful knowledge), требует более широкого набора факторов, прежде всего изменений в культурном портрете общества.

Культуру можно определить как систему вер, ценностей и предпочтений, разделяемых многими, влияющих на поведение и передающихся от поколения к поколению (см.: Nunn, 2021; Mokyr, 2025). Традиционно модели культурной трансмиссии предполагают фиксированный набор культурных черт, в обществе при этом большая часть их передачи происходит в рамках ожиданий, что у других людей и у общества в целом система вер будет оставаться прежней (см.: Bisin, Verdier, 2001; Bisin et al., 2024)⁵.

Мокир вводит важную инновацию в понимание формирования культуры. Он отмечает существование небольшого числа людей, культурных предпринимателей (cultural entrepreneurs), которые знают о своей способности влиять на мировоззрение других людей (см.: Mokyr, 2013, 2016). Культурные предприниматели — это и шумпе-терианские предприниматели тоже. Они выходят на «рынок идей», предлагая новое мировоззрение, понимание мира, которое в случае успеха вытесняет уже существующее представление. Ключевым новшеством эпохи Просвещения была вера в то, что накопление и распространение новых знаний способно привести к улучшениям в человеческой жизни (идея прогресса), включая улучшения в общественном устройстве. Новое понимание прогресса, начиная с трудов Фр. Бэкона, И. Ньютона, и снижение издержек в распространении знаний позволили постепенно сформировать положительную обратную связь между открытиями новых законов природы и практическими изобретениями (см.: Mokyr, 2002, 2005). Фундаментальные открытия раскрывали новые возможности для практических изобретений, в то время как эксперименты изобретателей давали почву для новых открытий. Так, в: Meisenzahl, Mokyr, 2012, показано, что новые технологии в Великобритании возникали в эпоху промышленной революции не только в текстильной и металлургической промышленности, но и в других секторах, при этом многие из них были обусловлены тесными связями с научным сообществом.

Эпоха Просвещения была общеевропейским феноменом. Почему же промышленная революция произошла именно в Великобритании? Мокир отмечает ряд особенностей страны, обусловивших ее лидерство (см.: Mokyr, 2008). В свете его теории ключевую роль играют культура роста и способность создавать и распространять практические знания. Мокир отмечает развитые черты предпринимательства в Великобритании среди представителей среднего класса, социальные нормы «джентльмена», приветствующие доверие и кооперацию. Кроме того, развитие институтов кооперации — клубов, ассоциаций, научных обществ — сокращало издержки распространения научных и технологических знаний (см.: Mokyr, 2025)⁶. Развитие предпринимательства включает механизм положительной обратной связи. Ускорение технического прогресса определяет большие возможности для предпринимательской активности, а расширение черт, связанных с предпринимательством, поощряет технический прогресс (см.: Doepke, Zilibotti, 2008).

Ключом к ответу на вопрос «почему Великобритания?» (Why Britain?) также являются десятки тысяч инженеров, механиков, часовщиков, плотников, квалифицированных рабочих, обладающих техническими знаниями и способных к созданию технических улучшений (см.: Meisenzahl, Mokyr, 2012). В: Mokyr et al., 2022, эконометрически проверена гипотеза о воздействии длительной традиции технологического мастерства на географию промышленной революции в Англии с использованием данных из Книги Страшного суда Англии XI в. (Doomsday Book), полной переписи водяных мельниц и других природных и материальных активов в ту эпоху. Водяные мельницы изначально требовали технических знаний для их обслуживания и ремонта. Пространственное распределение мельниц тесно коррелирует с наличием учеников механиков (millwrights) в округах Великобритании и с распространенностью высококвалифицированных мастеров в 1710 — 1750-х годах. Пространственное распределение механиков связано с расположением первых фабрик в рамках ранней индустриализации⁷. Мокир и соавторы приводят эконометрическое свидетельство того, что промышленная революция происходила в округах с большим распространением технических навыков и меньшим уровнем зарплат (см.: Kelly et al., 2023). Этот результат входит в прямой конфликт с гипотезой Р. Аллена, согласно которой именно более высокие заработные платы в Великобритании стали основой промышленной революции за счет более дорогой рабочей силы и необходимости замещать ее за счет новых технологий (см.: Allen, 2009, 2015).

Революция мастерства: передача и распространение знаний

В промышленной революции большую роль играли не только создание, но и передача и распространение знаний и технологий. Мокир вместе с соавторами (см.: De la Croix et al., 2018) предлагают оригинальную модель, определяющую преимущества Европы по сравнению с Китаем в передаче и распространении знаний. Большую часть истории практическое знание имело форму знания, передающегося от мастера к ученику (tacit knowledge). Передача знания в этом случае сопровождается моральным риском, поскольку заключаемый ими контракт неполный, и ученик способен, получив знание, не выполнить все условия мастера. С X в. в Европе формируются гильдии, регулирующие отношения между мастером и учеником и частично решающие проблему неполноты контрактов (см.: Ogilvie, 2019). В азиатских странах проблема неполноты контрактов решалась в рамках клановой системы, которая предполагала, что каждая профессия реализуется в рамках одного клана, что ограничивало возможности работников, не принадлежащих к тому или иному клану, получать нужное знание. Мокир подчеркивает разные возможности распространения знаний в рамках экономики клана и экономики гильдии. Система гильдии позволяет распространить знание по экономике в целом, а клановая система сохраняет знание внутри одного клана. Это препятствует ключевому ингредиенту устойчивого роста и замедляет его.

Мокир с соавторами также подчеркивают условия формирования института гильдий — наличие нуклеарной семьи. Если знания передаются в рамках одной семьи, то возможности их распространения настолько минимальны, что существуют сильные стимулы для институциональных улучшений, решающих проблему морального риска, в частности, создания института гильдий. Помимо передачи мастерства (tacit knowledge), знания также распространяются на бумаге. Появление печатного станка и распространение культуры роста приводят к созданию в XVI—XVIII вв. технических энциклопедий, детально описывающих последние изобретения, находящиеся на технологической границе. Кроме того, сама патентная система позволяла распространять знания. Детальное описание патента публиковалось в специальных журналах, что позволяло использовать его бесплатно после истечения срока действия. Эти и другие возможности увеличили скорость распространения технологий и уменьшили барьер, препятствующий техническому прогрессу.

В исследовании М. Сквичаррини и Н. Фойгтлендера (Squicciarini, Voigtländer, 2015) приведено эмпирическое доказательство теории Мокира. Авторы используют данные о числе подписчиков Большой энциклопедии, вышедшей во Франции в 1777—1778 гг., для оценки числа интеллектуалов, потенциальных создателей новых усовершенствований и механизмов. Они указывают, что число подписчиков энциклопедии тесно коррелирует с последующей индустриализацией во французских городах. Это исследование подчеркивает роль интеллектуальной элиты и нового механизма распространения знаний в объяснении промышленной революции.

Группы интересов и шумпетерианский рост

Ключевой новацией Мокира стало обсуждение влияния групп интересов на шумпетерианский рост. Он одним из первых подчеркнул историческую закономерность регулярного блокирования технического прогресса со стороны групп интересов. Так, смитианский рост, вызванный коммерческим развитием, приводит к росту квазигосудар-ственных монополий, протекционистских мер и других механизмов изъятия ренты, которые убивают курицу, несущую золотые яйца (см.: Mokyr, 2002). К классическим примерам подобного исхода относится протокапиталистическое развитие Венеции (см.: Puga, Trefler, 2014) и Нидерландов (см.: Mokyr, 2000). В рамках шумпетерианского роста есть свой негативный ответ на инновации. Новая технология порождает значительные инвестиции в специализированные активы или специализированный человеческий капитал, который сопротивляется всем дальнейшим инновациям. В качестве примера Мокир приводит систему гильдий XVII в., препятствующую технологическим изменениям (см.: Mokyr, 2002; Desmet et al., 2020).

Одной из особенностей Британской промышленной революции было постепенное снижение власти традиционных коалиций, направленных на извлечение ренты (см.: Mokyr, Nye, 2007), в частности, гильдий и других владельцев локальных монополий, не заинтересованных в интеграции рынков. Мокир и Най показывают, что в условиях отсутствия всеобщего избирательного права промышленная революция в Великобритании поддерживалась коалицией крупных землевладельцев и растущего класса капиталистов, заинтересованных в использовании новых технологий. Институциональные изменения, с одной стороны, улучшали возможности для роста, но, с другой — компенсировали потери или делили выгоды между ключевыми группами интересов. Так, в течение всего XVIII в. доходы казны увеличились почти в четыре раза, при этом земельные налоги крупных землевладельцев оставались практически неизменными, основные сборы ложились в виде косвенных налогов на средний класс (см.: Mokyr, Nye, 2007). Другим примером институциональных улучшений, учитывающих распределение ренты, может быть реформа, связанная с отменой рабства в 1833 г. Ее реализация предполагала значительные компенсации владельцам рабов (в колониях Британской империи), финансируемые за счет роста государственного долга (см.: Figueroa, Fouka, 2023). Эти примеры показывают, что успехи промышленной революции в Британии связаны также с доминированием общенациональных интересов над узкими интересами и с умело выстроенной системой компенсаций группам, проигрывавшим от новых технологий и институтов.

Заключение

Работы Агьона и Ховитта, Мокира позволяют не только извлечь уроки прошлого, но и заглянуть в будущее. В отличие от традиционного взгляда на то, как рыночная экономика способна приводить к концентрации богатства и создавать внутренние механизмы, блокирующие развитие, работы Агьона и Ховитта позволяют определить институциональную структуру, способствующую устойчивому экономическому росту.

В 1930-е годы выход из ловушки Великой депрессии для капиталистического общества предложил Кейнс. В настоящее время избежать угрозы стагнации можно, опираясь на модели шумпетерианского роста. Институциональная среда, поощряющая его, содержит благоприятные условия для входа новых фирм на рынки, усиливает конкуренцию и сохраняет стимулы для укоренившихся компаний и венчурных фирм инвестировать в исследования и разработки.

Технический прогресс не всегда имеет лишь положительные стороны. В качестве культурного феномена Мокир обсуждает историю волнений в обществе, вызванных ускорением технического прогресса (см.: Mokyr et al., 2015). Рост технологий может приводить к технологической безработице, к ухудшению качества труда, проблемам экологии и возможностям для концентрации власти. Для Мокира (см.: Mokyr et al., 2015) эти тревоги тесно коррелируют с представлениями об угрозах технического прогресса в эпоху первой промышленной революции. Исходя из понимания истории технического прогресса, он отмечает, что технический прогресс можно рассматривать как самокорректирующийся процесс (self-correcting process), в рамках которого новые технологии исправляют проблемы, вызванные старыми технологиями (см.: Mokyr, 2018).

Рост уровня жизни за последние 200 лет не универсальный и единственно возможный результат развития, а обусловлен относительно уникальным набором условий создания и распространения знаний, идеями научной революции, эпохи Просвещения, а также институциональной средой, поддерживающих их. Хотя, по мнению Мокира, «технический прогресс не так просто заключить в тюрьму», именно этот урок экономической истории, сформулированный в его работах, один из наиболее значимых для будущих поколений.

¹ В качестве показателя инновационной активности компаний авторы используют число патентов, полученных фирмами, взвешенное на число цитирований, таким образом отражая значимость патента в индустрии.

² Средние темпы роста производительности в американской экономике составляли 1,8% с 1949 по 1995 г. и 1,1% с 2006 по 2018 г. (Aghion et al., 2023. Р. 5). При этом в современный период оценки прироста совокупной факторной производительности могут быть занижены из-за неполного учета роста качества товара и появления новых товаров (см.: Aghion et al., 2019b).

³ В общем случае значительное распространение технологий между компаниями может замедлить инновационную активность, так как инноваторы будут принимать во внимание возможность копирования технологий конкурентами в будущем (см.: Aghion, Griffith, 2008). Как отмечают Аксиджит и Эйтс (см.: Akcigit, Ates, 2023), в настоящее время более высокие темпы распространения технологий между компаниями будут однозначно увеличивать благосостояние в американской экономике.

⁵ Здесь есть прямая аналогия с равновесием Нэша в теории игр. Модель культурной трансмиссии определяет, какую черту лучше передать детям (уровень религиозности, доверие к незнакомцу, уровень предприимчивости) при заданном культурном портрете общества в целом.

⁶ Роль институтов координации и трансформации гражданской культуры в становлении современного экономического роста подробно рассмотрена в: Полтерович, 2018а, 2018Ь.

⁷ Авторы подчеркивают, что близость к воде или другие географические переменные включаются в контроли, и само влияние промышленного мастерства на расположение промышленных фабрик очищено от географических факторов. В качестве меры плотности промышленных предприятий в графстве используются данные об учениках профессиональных работников, связанных с текстильной и металлургической отраслями.

Список литературы / References

1. Кейнс Дж. М. (2009). Экономические возможности наших внуков (послесловие Д. Шестакова) Вопросы экономики. № 6. С. 60 — 69. [Keynes J. М. (2009). Economic possibilities for our grandchildren (Afterword by D. Shestakov). Voprosy Ekonomiki, No. 6, pp. 60 — 69. (In Russian).] https: doi.org 10.32609 0042-8736-2009-6-60-69
2. Полтерович В. M. (2018a). К общей теории социально-экономического развития. Часть 1. География, институты или культура Вопросы экономики. № И. С. 5—26. [Polterovich V. М. (2018а). Towards a general theory of socio-economic development. Part 1. Geography, institutions, or culture? Voprosy Ekonomiki, No. 11, pp. 5-26. (In Russian).] https: doi.org 10.32609 0042-8736-2018-11-5-26
3. Полтерович В. М. (2018b). К общей теории социально-экономического развития. Часть 2. Эволюция механизмов координации Вопросы экономики. № 12. С. 77—102. [Polterovich V. М. (2018b). Towards a general theory of socio-economic development. Part 2. Evolution of coordination mechanisms. Voprosy Ekonomiki, No. 12, pp. 77—102. (In Russian).] https: doi.org 10.32609 0042-8736-2018-12-77-102
4. Хелпман Э. (2012). Загадка экономического роста. М.: Изд-во Ин-та Гайдара. [Helpman Е. (2012). The mystery of economic growth. Moscow: Gaidar Institute Publ. (In Russian).]
5. Acemoglu D., Aghion P., Zilibotti F. (2006). Distance to frontier, selection, and economic growth. Journal of the European Economic Association, Vol. 4, No. 1, pp. 37—74. https: doi.org 10.1162 jeea.2006.4.1.37
6. Acemoglu D., Johnson S., Robinson J. A. (2005). Institutions as a fundamental cause of long-run growth. In: P. Aghion, S. N. Durlauf (eds.). Handbook of economic growth, Vol. 1. Amsterdam: North Holland, pp. 385 — 472. https: doi.org 10.1016 S1574-0684(05)01006-3
7. Aghion P., Akcigit U., Bergeaud A., Blundell R., Hemous D. (2019a). Innovation and top income inequality. Review of Economic Studies, Vol. 86, No. 1, pp. 1 — 45. https: doi.org 10.1093 restud rdy027
8. Aghion P., Bergeaud A., Boppart T., Klenow P. J., Li H. (2019b). Missing growth from creative destruction. American Economic Review, Vol. 109, No. 8, pp. 2795—2822. https: doi.org 10.1257 aer.20171745
9. Aghion P., Bergeaud A., Boppart T., Klenow P. J., Li H. (2023). A theory of falling growth and rising rents. Review of Economic Studies, Vol. 90, No. 6, pp. 2675—2702. https: doi.org 10.1093 restud rdad016
10. Aghion P., Bloom N., Blundell R., Griffith R., Howitt P. (2005). Competition and innovation: An inverted-U relationship. Quarterly Journal of Economics, Vol. 120, No. 2, pp. 701-728. https: doi.org 10.1162 0033553053970214
11. Aghion P., Blundell R., Griffith R., Howitt P., Prantl S. (2009). The effects of entry on incumbent innovation and productivity. Review of Economics and Statistics, Vol. 91, No. 1, pp. 20 — 32. https: doi.org 10.1162 rest.91.1.20
12. Aghion P., Griffith R. (2008). Competition and growth: Reconciling theory and evidence. Cambridge, MA: MIT Press.
13. Aghion P., Harris C., Howitt P., Vickers J. (2001). Competition, imitation and growth with step-by-step innovation. Review of Economic Studies, Vol. 68, No. 3, pp. 467-492. https: doi.org 10.1111 1467-937X.00177
14. Aghion P., Howitt P. (1992). A model of growth through creative destruction. Econometrica: Journal of the Econometric Society, Vol. 60, No. 2, pp. 323 — 351. https: doi.org 10.2307 2951599
15. Akcigit U., Ates S. T. (2021). Ten facts on declining business dynamism and lessons from endogenous growth theory. American Economic Journal: Macroeconomics, Vol. 13, No. 1, pp. 257—298. https: doi.org 10.1257 mac.20180449
16. Akcigit U., Ates S. T. (2023). What happened to US business dynamism? Journal of Political Economy, Vol. 131, No. 8, pp. 2059—2124. https: doi.org 10.1086 724289
17. Akcigit U., Kerr W. R. (2018). Growth through heterogeneous innovations. Journal of Political Economy, Vol. 126, No. 4, pp. 1374 —1443. https: doi.org 10.1086 697901
18. Allen R. C. (2009). The British industrial revolution in global perspective. Cambridge: Cambridge University Press, https: doi.org 10.1017 CBO9780511816680
19. Allen R. C. (2015). The high wage economy and the industrial revolution: A restatement. Economic History Review, Vol. 68, No. 1, pp. 1—22. https: doi.org 10.1111 ehr.12079
20. Bick A., Fuchs-Schundeln N., Lagakos D. (2018). How do hours worked vary with income? Cross-country evidence and implications. American Economic Review, Vol. 108, No. 1, pp. 170-199. https: doi.org 10.1257 aer.20151720
21. Bisin A., Rubin J., Seror A., Verdier T. (2024). Culture, institutions and the long divergence. Journal of Economic Growth, Vol. 29, No. 1, pp. 1 — 40. https: doi.org 10.1007 S10887-023-09227-7
22. Bisin A., Verdier T. (2001). The economics of cultural transmission and the dynamics of preferences. Journal of Economic Theory, Vol. 97, No. 2, pp. 298 — 319. https: doi.org 10.1006 jeth.2000.2678
23. Bornstein G. (2025). Entry and profits in an aging economy: The role of consumer inertia. NBER Working Paper, No. 33820. https: doi.org 10.3386 w33820
24. Cervellati M., Meyerheim G., Sunde U. (2023). The empirics of economic growth over time and across nations: A unified growth perspective. Journal of Economic Growth, Vol. 28, No. 2, pp. 173-224. https: doi.org 10.1007 sl0887-022-09216-2
25. Correa J. A. (2012). Innovation and competition: An unstable relationship. Journal of Applied Econometrics, Vol. 27, pp. 160 — 166. https: doi.org 10.1002 jae.1262
26. De la Croix D., Doepke M., Mokyr J. (2018). Clans, guilds, and markets: Apprenticeship institutions and growth in the preindustrial economy. Quarterly Journal of Economics, Vol. 133, No. 1, pp. 1—70. https: doi.org 10.1093 qje qjx026
27. Desmet K., Greif A., Parente S. L. (2020). Spatial competition, innovation and institutions: The industrial revolution and the great divergence. Journal of Economic Growth, Vol. 25, No. 1, pp. 1-35. https: doi.org 10.1007 S10887-019-09173-3
28. Doepke M., Zilibotti F. (2008). Occupational choice and the spirit of capitalism. Quarterly Journal of Economics, Vol. 123, No. 2, pp. 747—793. https: doi.org 10.1162 qjec.2008.123.2.747
29. Figueroa V., Fouka V. (2023). Structural transformation and value change: The British abolitionist movement. NBER Working Paper, No. 31708. https: doi.org 10.3386 w31708
30. Galor O. (2011). Unified growth theory. Princeton: Princeton University Press, https: doi.org 10.1515 9781400838868
31. Galor O., Weil D. N. (2000). Population, technology, and growth: From Malthusian stagnation to the demographic transition and beyond. American Economic Review, Vol. 90, No. 4, pp. 806-828. https: doi.org 10.1257 aer.90.4.806
32. Gordon R. J. (2012). Is US economic growth over? Faltering innovation confronts the six headwinds. NBER Working Paper, No. 18315. https: doi.org 10.3386 wl8315
33. Greif A., Mokyr J. (2017). Cognitive rules, institutions, and economic growth: Douglass North and beyond. Journal of Institutional Economics, Vol. 13, No. 1, pp. 25 — 52. https: doi.org 10.1017 S1744137416000370
34. Harari Y. N. (2014). Sapiens: A brief history of humankind. London: Vintage.
35. Howitt P., Mayer-Foulkes D. (2005). R&D, implementation, and stagnation: A Schumpeterian theory of convergence clubs. Journal of Money, Credit and Banking, Vol. 37, No. 1, pp. 147—177. https: doi.org 10.1353 mcb.2005.0006
36. Kelly M., Mokyr J., 6 Grada C. (2023). The mechanics of the Industrial Revolution. Journal of Political Economy, Vol. 131, No. 1, pp. 59 — 94. https: doi.org 10.1086 720890
37. Lucas R. E. (1988). On the mechanics of economic development. Journal of Monetary Economics, Vol. 22, No. 1, pp. 3—42. https: doi.org 10.1016 0304-3932(88)90168-7
38. Maddison Project (202 0). Maddison Project database 2020. https: www.rug.nl ggdc historicaldevelopment maddison releases maddison-project-database-2020
39. Meisenzahl R. R., Mokyr J. (2012). The rate and direction of invention in the British industrial revolution: Incentives and institutions. In: J. Lerner, S. Stern (eds.). The rate and direction of inventive activity revisited. Chicago: University of Chicago Press, pp. 443-479. https: doi.org 10.7208 Chicago 9780226473062.003.0013
40. Mokyr J. (1992). The lever of riches: Technological creativity and economic progress. New York: Oxford University Press, https: doi.org 10.1093 acprof:oso 9780195074772.001.0001
41. Mokyr J. (2000). The industrial revolution and the Netherlands: Why did it not happen? De Economist, Vol. 148, No. 4, pp. 503-520. https: doi.org 10.1023 A:1004134217178
42. Mokyr J. (2002). The gifts of Athena: Historical origins of the knowledge economy. Princeton: Princeton University Press.
43. Mokyr J. (2005). The intellectual origins of modern economic growth. Journal of Economic History, Vol. 65, No. 2, pp. 285 — 351. https: doi.org 10.1017 S0022050705000112
44. Mokyr J. (2008). The institutional origins of the industrial revolution. In: E. Helpman (ed.). Institutions and economic performance. Harvard University Press, pp. 64 — 119. https: doi.org 10.2307 j.ctv21hrgnz.6
45. Mokyr J. (2009). Intellectual property rights, the industrial revolution, and the beginnings of modern economic growth. American Economic Review, Vol. 99, No. 2, pp. 349 — 355. https: doi.org 10.1257 aer.99.2.349
46. Mokyr J. (2013). Cultural entrepreneurs and the origins of modern economic growth. Scandinavian Economic History Review, Vol. 61, No. 1, pp. 1 — 33. https: doi.org 10.1080 03585522.2012.755471
47. Mokyr J. (2016). A culture of growth: The origins of the modern economy. Princeton: Princeton University Press, https: doi.org 10.2307 j.cttlwf4dft
48. Mokyr J. (2018). The past and the future of innovation: Some lessons from economic history. Explorations in Economic History, Vol. 69, pp. 13—26. https: doi.org 10.1016 j.eeh.2018.03.003
49. Mokyr J. (2025). Culture versus institutions in the great enrichment. In: C. Ménard, M. M. Shirley (eds.). Handbook of new institutional economics. Cham: Springer, pp. 897-925. https: doi.org 10.1007 978-3-031-50810-3_34
50. Mokyr J., Nye J. V. (2007). Distributional coalitions, the industrial revolution, and the origins of economic growth in Britain. Southern Economic Journal, Vol. 74, No. 1, pp. 50-70. https: doi.org 10.1002 j.2325-8012.2007.tb00826.x
51. Mokyr J., Sarid A., Van Der Beek K. (2022). The wheels of change: Technology adoption, millwrights and the persistence in Britain’s industrialisation. Economic Journal, Vol. 132, No. 645, pp. 1894 — 1926. https: doi.org 10.1093 ej ueabl02
52. Mokyr J., Vickers C., Ziebarth N. L. (2015). The history of technological anxiety and the future of economic growth: Is this time different? Journal of Economic Perspectives, Vol. 29, No. 3, pp. 31 — 50. https: doi.org 10.1257 jep.29.3.31
53. Mowery D. C., Rosenberg N. (1999). Paths of innovation: Technological change in 20^th-century America. Cambridge: Cambridge University Press, https: doi.org 10.1017 CBO9780511611957
54. North D. C. (1981). Structure and change in economic history. New York: Norton.
55. North D. C., Weingast B. R. (1989). Constitutions and commitment: The evolution of institutions governing public choice in seventeenth-century England. Journal of Economic History, Vol. 49, No. 4, pp. 803 — 832. https: doi.org 10.1017 S0022050700009451
56. Nunn N. (2021). History as evolution. In: A. Bisin, G. Federico (eds.). The handbook of historical economics. London etc.: Academic Press, pp. 41 — 91. https: doi.org 10.1016 B978-0-12-815874-6.00010-1
57. Ogilvie S. (2019). The European guilds: An economic analysis. Princeton, NJ: Princeton University Press, https: doi.org 10.2307 j.ctv3s8sm9
58. Puga D., Trefler D. (2014). International trade and institutional change: Medieval Venice’s response to globalization. Quarterly Journal of Economics, Vol. 129, No. 2, pp. 753 — 821. https: doi.org 10.1093 qje qju006
59. Piketty T. (2014). Capital in the twenty-first century. Cambridge, MA and London: Harvard University Press, https: doi.org 10.4159 9780674369542
60. Romer P. M. (1986). Increasing returns and long-run growth. Journal of Political Economy, Vol. 94, No. 25, pp. 1002 — 1037. https: doi.org 10.1086 261420
61. Schumpeter J. A. (1942). Capitalism, socialism and democracy. New York: Harper and Brothers.
62. Solow R. M. (1956). A contribution to the theory of economic growth. Quarterly Journal of Economics, Vol. 70, No. 1, pp. 65 — 94. https: doi.org 10.2307 1884513
63. Squicciarini M. P., Voigtländer N. (2015). Human capital and industrialization: Evidence from the age of Enlightenment. Quarterly Journal of Economics, Vol. 130, No. 4, pp. 1825 — 1883. https: doi.org 10.1093 qje qjv025
64. Sullivan R. J. (1989). England’s “Age of invention”: The acceleration of patents and patent-able invention during the Industrial Revolution. Explorations in Economic History, Vol. 26, No. 4, pp. 424-452. https: doi.org 10.1016 0014-4983(89)90017-X
65. Tirole J. (1988). The theory of industrial organization. Cambridge, MA: MIT. Press.