Дискуссия о критерии истинности в социальных науках

П. А. Ореховский

Логический позитивизм, доминировавший в 1920-1930-е годы, противоречил программе «эконометрической революции». Недостаточность индукции для получения достоверных результатов, продемонстрированная К. Поппером, перекликается с акцентом на инструментализме без реалистических предпосылок М. Фридмена. Работы Т. Куна, И. Лакатоса, П. Фейерабенда обусловили фрагментацию и сосуществование ряда различных и противоречащих друг другу научных программ в экономической науке. Невозможность непосредственного переживания экономистами исторического, политического и хозяйственного опыта привела к акценту на важности риторики, что отметила Д. Макклоски. До этого на понимание «отдельной реальности» языка указывал Л. Витгенштейн, а Дж. Остин и Дж. Серль разработали теорию речевых актов. Перформативность как элемент высказывания оказалась значимой для разработки современной экономики внимания, а конфликтные отношения между схоластической традицией и предлагаемыми сменами дискурсов, возникавшие в процессе появления новых научных программ, удобно охарактеризовать с помощью концепции постправды, развиваемой С. Фуллером. В результате современные экономисты сравнительно редко обращаются к работам методологов, руководствуясь «эконометрико-верием» и конструируя «правдоподобные миры».

Обычно достоверность полученного знания связывается с отсылкой к расхожему выражению «практика — критерий истины», приписываемому К. Марксу. У последнего в «Тезисах о Фейербахе» эта мысль выражена так: «Вопрос о том, обладает ли человеческое мышление предметной истинностью, — вовсе не вопрос теории, а практический вопрос. В практике должен доказать человек истинность, то есть действительность и мощь, посюсторонность своего мышления. Спор о действительности или недействительности мышления, изолирующегося от практики, есть чисто схоластический вопрос» (Маркс, 1955. С. 1—2).

Сама лапидарная формулировка, приведенная выше, принадлежит А. А. Богданову, критиковавшему работу В. И. Ленина «Материализм и эмпириокритицизм» (см.: Богданов, 1910). Возможно, в связи со сложной судьбой работ Богданова в СССР авторство знаменитой фразы часто приписывают то Марксу, то Ленину.

Проблема, однако, состоит в том, что «практика» и «истинность» напрямую не соотносятся друг с другом. В современном понимании практика — рутинные действия, совершаемые человеком автоматически. В. Волков и О. Хархордин, поясняя аналитику повседневности и понимание практики М. Хайдеггером, приводят следующие примеры: «Когда все работает так, как надо, мы не действуем по модели интенционального субъекта — мы не строим план „сейчас я открою дверь“ и потом, прилагая волю, идем его исполнять. Точно так же мы едим суп: мы не говорим „сейчас я поднесу ложку ко рту“, а потом пристально смотрим на ложку, берем ее и осторожно дотягиваем до рта. Ложку, если она не сломана, или необычной формы, или суп не слишком горяч, — то есть, если все нормально, — мы вообще чаще всего не замечаем» (Волков, Хархордин, 2008. С. 50 — 51).

Научная практика в социальных науках — это, прежде всего, создание, оформление и публикация текстов, которые призваны обосновать позицию автора и убедить коллег. Такая практика экономистов не всегда имеет прямую связь с опытом осуществления финансовых операций, с прогнозированием спроса или последствий введения (отмены) тех или иных налогов, а «мощь и посюсторонность мышления» автора зачастую оцениваются индексом Хирша и числом ссылок на соответствующую статью. Опыт экономиста, его «практика» в значительной степени сводятся к используемой им риторике, о чем пишет Д. Макклоски (2015).

Можно предположить, что Маркс имел в виду другую «практику» и другой опыт, не связанные ни с хозяйствованием, ни с написанием научного текста. Под «практикой» он понимал осмысление и обобщение прочитанного — именно то, что обычные экономисты рассматривают как «теоретизирование». В качестве метода исследования, который должен обеспечивать достоверность результатов, у Маркса выступает гегелевская диалектика, с помощью которой он не просто придает логическую форму осмысленному материалу, но открывает «законы истории», — впоследствии К. Поппер назовет такое теоретизирование «историцизмом». Вполне закономерным результатом дальнейшего развития марксистского теоретизирования стала схоластика — способ мышления и дискуссии, который в СССР во многом изолировался от хозяйственного и политического опыта.

По моему мнению, история перерождения марксизма в схоластику является частным случаем общей проблемы социальных наук. В концепциях экономической теории, социологии, политологии присутствуют как апелляция к опыту, практике (позитивизм), так и опора на авторитеты, использование цитат классиков. Учитывая, что в XXI в. одним из рабочих определений науки в целом является «производство публикаций», любое направление исследований со временем приобретает свою схоластику: признанных классиков, эталонные работы, способ аргументации, включающий обильное цитирование. Когда схоластика становится нормой, вопрос о достоверности результатов, полученных в рамках данного направления, снимается. Распределение символической власти в поле науки, если использовать терминологию П. Бурдье (2017), становится относительно устойчивым. Тем не менее в какой-то момент легитимность использования привычного схоластического дискурса подвергается атакам. Некоторые — об этом и пойдет речь дальше — оказываются успешными; собственно, всю историю мысли можно рассматривать как процесс смены дискурсов.

Сделаю еще два замечания. Во-первых, с подачи Маркса достоверность результатов часто стали связывать с «классовым характером» социальных наук. Выводы социальных наук, которые соответствовали интересам «прогрессивных» социальных групп, считались верными; напротив, концепции, которые ставили под сомнение указанную «прогрессивность», объявлялись «реакционными» и, как следствие, ложными. Этот способ определения истинности со временем сильно трансформировался вследствие распада традиционной классовой структуры индустриального общества в богатых государствах, но не исчез. Его наследником выступила приверженность тем или иным ценностям. Несколько огрубляя, можно провести демаркационную линию между либерализмом, конкуренцией и сокращением государственного регулирования, с одной стороны, и эгалитаризмом, патернализмом и дирижизмом — с другой. Значительная часть результатов, полученных экономистами, придерживающимися второй группы ценностей, рассматривается как ошибочная и подвергается критике «либералами». Справедливо и обратное утверждение. Этот спор о ценностных основаниях имеет давнюю и интересную историю, однако в данной работе он почти не рассматривается.

Во-вторых, мой анализ не претендует ни на истинность, ни тем более на полноту. Предлагаемая ниже ретроспектива условна и субъективна. Впрочем, по моему мнению, работы, выполненные в рамках таких направлений исследований, как история мысли и методология экономической науки, в принципе не могут быть полными и объективными (другими словами, отвечающими критерию достоверности). Хорошим примером в этом отношении является классическая (и очень полезная) работа М. Блауга, в которой проигнорированы как немецкая историческая школа, так и «эконометрическая революция». Институционализм у Блауга представлен как направление, в котором отсутствуют теории, сопоставимые с классическими и неоклассическими (см.: Блауг, 1994). Несмотря на то что его учебник выдержал несколько изданий, автор не внес в него дополнительные главы и, в частности, не вступил в полемику с работой Б. Селигмена, где оценки «течений экономической мысли» расставлены по-другому (см.: Селигмен, 1968).

В отличие от зарубежных историков мысли, среди отечественных исследователей и авторов учебников наблюдается в основном заметное согласие в отношении оценок того, какие концепты достойны упоминания и изучения. Это, по-видимому, должно свидетельствовать о полноте, объективности и достоверности отечественных работ, на что авторы вправе ссылаться, в том числе в силу распространенности этих оценок. Впрочем, изредка встречаются достаточно резкие возражения против такой претензии на объективность (см.: Ефимов, 2016). Обычно они не находят отклика — во многом по причинам, о которых пойдет речь ниже.

Позитивизм, спор об эконометрике, атака К. Поппера и «кочерга Витгенштейна»

Обычный порядок научного исследования: наблюдение — обобщение — разработка концепции — проверка предсказаний концепции на опыте (верификация) — собственно, и представляет собой позитивистскую логику. Большая часть исследователей в социальных науках придерживалась этого порядка в XIX—XX вв., многие придерживаются его и теперь. Вклад второго поколения позитивистов, начиная с Э. Маха и Р. Авенариуса, заключался в устранении картезианского разделения субъекта и объекта: если физик планирует эксперимент, создавая для этого необходимые условия, то он становится такой же частью лаборатории, как материалы, приборы, энергия¹. Это вызвало возражения В. И. Ленина, который настаивал на «теории отражения» (рефлексии), сохранявшей верность прежнему разделению субъекта и объекта (Ленин, 1968). Объединение их в одну систему, по мнению Ленина, приводило к исчезновению материи и торжеству идеализма², что, в его понимании, вредило интересам рабочего класса. Ленинская позиция существенно повлияла на советскую, а затем и российскую научную практику, долгое время сохранявшую понятие «объект исследования» в паспортах научных специальностей. Но в целом это не мешало сохранению указанного выше позитивистского порядка: за исключением политэкономов социализма и политических философов, специализировавшихся на научном коммунизме, советские обществоведы пытались осуществлять верификацию своих теорий так же, как их зарубежные коллеги.

Дальнейшее развитие второй волны позитивизма (неопозитивизм) и идей Э. Маха связано с деятельностью Венского кружка, организатором которого был М. Шлик, а одним из признанных авторитетов — Л. фон Витгенштейн. Согласно последнему, представившему своеобразный ход верификации в «Логико-философском трактате» (Витгенштейн, 2021), а также работам других членов Венского кружка, рассматриваемую концепцию необходимо свести (разбить) на протокольные (простые) предложения, позволяющие установить диспозицию «истина/ложь». Во многом эта операция напоминает булеву алгебру, которая впоследствии стала основой языков программирования³.

Естественно, что большая часть экономистов-теоретиков 1920-х— 1930-х годов разделяла убеждения логического позитивизма. Свободный рациональный индивид, принимающий решения, был ключевой фигурой их исследований. Даже позднее, в 1940-е годы, Л. фон Мизес писал: «В сфере праксиологии и экономической теории в понятие измерения нельзя вложить никакого смысла... Претенциозная серьезность, которую статистики и статистические бюро демонстрируют, вычисляя индексы покупательной стоимости и стоимости жизни, неуместна. В лучшем случае значения этих индексов представляют собой очень грубые и неточные иллюстрации произошедших изменений» (Мизес, 2008. С. 210).

Тем не менее именно в 1930-е годы началась «эконометрическая революция», которая предполагала радикальное изменение экономического дискурса. Эконометрика полностью отказывалась от аппарата «протокольных предложений», предложив проверку наличия причинно-следственных связей с помощью аппарата корреляционно-регрессионного анализа. В то время у Я. Тинбергена, как позднее и у Т. Хаавельмо, не возникало проблем с различением риска и неопределенности, обсуждавшихся ранее Ф. Найтом и позднее Дж. М. Кейнсом. Естественно, что у Кейнса подход эконометристов вызвал отторжение.

Дискуссия Кейнса, с одной стороны, и Тинбергена со сторонниками нового подхода — с другой, описана в работе Р. Капелюшникова, сделавшего в конце своей ретроспективы вывод о победе Кейнса (Капелюшников, 2024). Это может показаться неожиданным, учитывая, что автор ввел выразительный оборот «эконометриковерие» (Капелюшников, 2018)⁴, но, как уже говорилось выше, история мысли допускает различные интерпретации. Впрочем, намного раньше другой автор, характеризуя построение производственных функций в металлургии и их статистическую верификацию, отмечал: «Бессмысленно спрашивать менеджеров сталелитейной компании или специалистов по металлургической промышленности о величине шести параметров, входивших в эти шесть уравнений. Следовательно, хотя названия, присвоенные переменным теоретических уравнений, предполагают их соответствие реальным переменным и параметрам, любая попытка установить это соответствие окончится провалом: проблема идентификации агрегированных уравнений после их трансформации в приведенную форму, с целью аппроксимации некоторой заданной кривой, была поднята много лет тому назад, но так и не нашла приемлемого решения» (Леонтьев, 1990. С. 24).

Когда названия, предполагающие соответствие реальности, не могут быть с ней соотнесены, нарушаются принципы логического позитивизма. Но эконометрика вполне укладывалась в рамки позитивистского порядка: наблюдение, измерение, обобщение гипотез, построение регрессии или выделение тренда. Все это так или иначе основывалось на индукции и требовало применения статистических агрегатов, против чего выступала австрийская школа. В итоге подход эконометрики закрепился: в экономической науке редкая работа сейчас обходится без соответствующих уравнений с переменными, которые предполагают некоторое соответствие реальности; это стало частью нынешнего мейнстрима.

Против логического позитивизма выступил и К. Поппер. Во-первых, протокольные высказывания — это не редукция сложного к простому, а перекодирование длинных определений в короткие (пример: молодая собака = щенок; Поппер, 2005). Поэтому логический позитивизм, по Попперу, не обеспечивает доказательства, а скорее уточняет и проясняет утверждения. Во-вторых, процедура верификации не может быть завершена, поскольку повторение эксперимента, как и индукция в целом, не гарантирует, что в очередной раз полученный результат не будет радикально отличаться от предыдущих. Если радикализировать это положение Поппера, то получить полностью достоверные результаты невозможно. Остается искать другой критерий — и вместо верификации Поппер предложил фальсификацию. Проще говоря: если можно поместить полученные результаты в контекст мысленного или реального эксперимента, результаты которого опровергают выдвинутую концепцию, то она принадлежит к сфере науки; если нет — то это может быть вариант донаучного или религиозного знания.

Концепция Поппера была направлена против методологического холизма, в рамках которого рассматривались безличностные социальные силы, будь то чувство религиозности по Э. Дюркгейму или классовые интересы по Марксу. Критерий фальсификации позволял квалифицировать такие теории как «ненаучные», однако тезис о том, что Платон, Гегель и Маркс являются духовными отцами тоталитаризма, Поппер сформулировал намного позже (см.: Поппер, 1992). Это существенно, так как диалектическое теоретизирование по форме не противоречит проверке концепций на логическую непротиворечивость. Отрицание «законов истории», характерное для экономистов австрийской школы (Кубедду, 2008), было воспринято Поппером не сразу. Но в дальнейшем концепт «историцизма», введенный Поппером, стал ярлыком, с помощью которого можно было отбрасывать без обсуждения многие политико-экономические версии социально-экономического развития. Нередко аргумент «тоталитаризма» применялся прежде всего к теориям, в которых подчеркивалась роль государственного регулирования.

Но насколько научна сама концепция научного знания Поппера? Если критерий фальсификации не может быть опровергнут, то он не принадлежит к научным; а если может — то он не истинный. Это, по-видимому, понимал и сам Поппер, ссылавшийся на парадокс лжеца, ведь фальсификация является внешним по отношению к институту науки критерием, подобным «классовому интересу» (наука — производство знания, фальсификация — производство ложных утверждений)⁵. Но в таком случае вместо опровержимости можно применять и другие внешние, не менее убедительные критерии, о чем пойдет речь в следующем разделе.

Несмотря на свои противоречия с членами Венского кружка, Поппер в целом всегда оставался позитивистом⁶. Именно эту позицию он защищал в 1946 г. на собрании Клуба моральных наук в Кембридже в споре с Витгенштейном, когда последний, по известному описанию, в запале спора схватился за кочергу. Как пишет в своей статье В. Дудина, «если для... Поппера язык представлял собой в первую очередь средство репрезентации реальности, которое должно быть максимально прозрачным, формализованным и построенным по единым логическим правилам, то основатель лингвистической философии Витгенштейн считал, что язык не репрезентирует ничего, кроме себя самого, и представляет особую „форму жизни“, которая сама по себе является реальностью» (Дудина, 2012. С. 36). Последнее легло в основу теории речевых актов Дж. Остина и Дж. Серля, которые разделили иллокутивные и перформативные элементы речевых актов (см.: Остин, 1999; Серль, 1986а, 1986Ь). Анализ перформативного сдвига в авторитетном дискурсе советской элиты позволил А. Юрчаку построить обоснованную и подтвержденную рядом эмпирических культурных феноменов версию краха политико-экономического устройства СССР (см.: Юрчак, 2014). Действительно, с точки зрения перформативности между выражениями «Наша цель — коммунизм» и «Центральный банк России в борьбе с инфляцией использует теорию рациональных ожиданий» не так уж много различий⁷.

Вероятно, следует подчеркнуть сдвиг в позиции Витгенштейна: если в раннем «Логико-философском трактате» он был логическим позитивистом, то впоследствии, в «Философских исследованиях», он перешел на позиции «лингвистической философии» (в рамках которой «язык» и «реальность» во многом отождествляются⁸). Это имеет прямое отношение к работам Макклоски и А. Кламера, а также вошедшей в моду «нарративной экономике» Р. Шиллера, но об этом — ниже.

Т. Кун, И. Лакатос, П. Фейерабенд и неолиберальная революция в экономической теории

Если можно задавать критерий истинности экзогенно, то о том, что верно, а что — нет, могут судить сами исследователи, специализирующиеся на той или иной области. Не так важно, соблюдается ли принцип фальсификации; важнее то, кого считать ученым (предполагается, что утверждения ученых в отношении предметов изучения автоматически обладают высокой достоверностью: коллеги это подтвердят). Кун вводит понятие парадигмы, которое позволяет выделить ученых в отдельную социальную группу: парадигма — это система взглядов, которой придерживаются ученые, и ученым считается тот, кто придерживается парадигмы (Кун, 2003; сравн.: марксизм — это система взглядов, и марксистом считается тот, кто придерживается этой парадигмы). Таким образом, Кун неявно вводит монополию на истину для одной социальной группы, но поскольку дело касалось в первую очередь физиков, а не представителей социальных наук, это не вызвало особой реакции у других социальных групп, включая власти.

Американский социолог Р. Мертон ввел понятие самоисполняющегося пророчества в 1948 г. Оно основано на знаменитой теореме У. Томаса (1928): если люди определяют ситуации как реальные, то они становятся реальными по своим последствиям (см.: Мертон, 2006). В социологии теорема Томаса получила широкое распространение, а разработка проблемы самоисполняющихся пророчеств была доведена политтехнологами до инструментов манипулирования общественным мнением. В экономике Э. Чемберлин ввел понятие издержек сбыта, которые, будучи потрачены на рекламу, могут влиять на положение и форму кривой спроса (Чемберлин, 1996), однако это было отвергнуто экономическим сообществом. И до сих пор в большинстве учебников по микроэкономике ситуация описывается так, будто шкала предпочтений потребителя формируется как результат свободного индивидуального выбора, независимо от затрат продавцов⁹.

При этом нельзя сказать, что понятие самоисполняющегося пророчества игнорируется полностью: экономисты используют его, когда говорят о финансовых рынках, «пузырях», банковских кризисах. Дихотомия в подходах к описанию «реальной» и «денежной» экономики также давно известна теоретикам и не вызывает у них вопросов к достоверности полученных результатов.

Логика Куна входит в противоречие не только с логическим позитивизмом, но и с позитивизмом как таковым. Он показывает, что существенную часть фактов, которые входят в противоречие с парадигмой (аномалии), ученые игнорируют. Экономисты в этом отношении ведут себя сходным образом, как и физики. Но когда разрыв с логическим позитивизмом заявляется открыто, как это сделал М. Фридмен в своей статье о возможности использовать нереалистичные посылки модели, если она позволяет получать хорошие прогностические результаты (Фридмен, 2012), это вызывает достаточно жесткий отпор. Можно защищать позицию Фридмена, как это делает Блауг¹⁰, но вряд ли корректно называть логический порядок, при котором сначала строится нереалистичная модель, а потом полученные с ее помощью результаты сравниваются с эмпирикой, позитивной наукой.

Ситуация, когда в какой-либо научной дисциплине действует сразу несколько парадигм, в соответствии с логикой Куна свидетельствует о кризисе. Это жесткое условие вряд ли можно применить к социальным наукам, где различные системы взглядов соседствуют на протяжении всей их истории (например, во времена А. Смита работы меркантилистов были в ходу вместе с трудами физиократов). Философия Лакатоса с его концепцией научных программ, где есть «ядро», «защитный пояс» и конкуренция программ (см.: Лакатос, 2008), точнее подходит к характеристике положения в экономической теории.

Микро- и макроэкономика, эконометрика, несколько вариантов институционализма, добавившаяся относительно недавно поведенческая экономика свидетельствуют о фрагментации экономической науки. Нет признаков того, что в обозримом будущем какая-либо из этих научных программ станет доминировать, а все остальные будут рассматриваться в качестве частных случаев.

П. Фейерабенд — сторонник «методологического анархизма» — пошел еще дальше в радикализации критики критерия истинности. В работе «Против метода» он утверждал, что все люди, а не только ученые, в разные эпохи по-разному воспринимали реальность, но тем не менее давали адекватные своему времени объяснения, позволяющие — вполне в соответствии с логикой Фридмена — получать хорошие прогностические результаты, а также рецепты для дальнейших действий (Фейерабенд, 2007). Однако для того, чтобы это понять, требуется герменевтический подход: «В 1952—1953 гг... я прочел книгу Сьюзен Стеббинг „Философия и физики“. В ней Стеббинг описывает, как ученый и „дикарь“ (в то время так называли представителей незападных культур) смотрят на горшок. Для ученого горшок — это порция материала, которой была придана особая форма. Для „дикаря“ горшок имеет магическое значение, приобретаемое в соответствии с его ритуальной функцией. Однако, заключает Стеббинг, когда ученый и „дикарь“ смотрят на поверхность горшка, они видят одно и то же. „Ну уж нет!“ — воскликнул я почти инстинктивно и попытался вообразить, каковы могли бы быть различия. Меня озадачивала идея Анаксимандра, согласно которой солнце и луна были прорезями в темных структурах, содержащих огонь. Видел ли Анаксимандр луну как отверстие или же он просто высказывал свои догадки?» (Фейерабенд, 2021. С. 242).

Герменевтический подход к анализу исторических событий — характерная черта школы Анналов. Напротив, экономисты обычно старались избегать введения неких уникальных алгоритмов поведения агентов в разные отрезки времени в свои модели (например, см. критику концепции «культурного кода» в: Тамбовцев, 2015). Тем не менее герменевтика проникает в экономические модели «с черного входа». Так, в синтезе экономики и истории — клиометрике — с одной стороны, предполагается, что такие переменные, как численность населения, доход, занятость, производительность, потребление, сбережение, инвестиции, должны одинаково интерпретироваться во все времена. С другой стороны, один из отцов-основателей клиометрики Р. Фогель в соавторстве с С. Энгерманом убедительно показал, что институт плантационного рабства принципиально отличается от института рабства в мусульманских странах или в античности. Так, рабство в южных штатах США было эффективным: в совокупности со средствами механизации оно обеспечивало рост производительности, так что Юг США рос более быстрыми темпами, чем Север (см.: Fogel, Engerman, 1974). Ничего подобного не происходило в мусульманских странах, где рабский труд вплоть до 1980-х годов использовался в домохозяйствах. Другой пример — критика Г. Мюрдалем кейнсианских рецептов борьбы с безработицей применительно к Индии 1950-х годов. Он показал, что этот феномен в бедных странах имеет принципиально иную природу, нежели в богатых (см.: Мюрдаль, 1958). Наконец, отечественный историк и сторонник подхода школы Анналов А. Гуревич показал, что скандинавские клады были не специфической формой накопления сокровищ для последующего первоначального капиталистического накопления, а жертвой богам для сохранения удачи (см.: Гуревич, 2014). Правда, по-видимому, это не произвело на экономистов заметного впечатления.

Как бы то ни было, в 1970-е годы государство благосостояния и кейнсианские рецепты политики переживали глубокий кризис на Западе. Насколько работы экономистов этого направления стали к этому времени схоластическими — отдельный вопрос, выходящий за рамки статьи. Можно высказать лишь предположение, что модели общего равновесия Эрроу—Дебре, Нэша, а также существенная часть приложений теории игр к анализу поведения олигополий могут рассматриваться в таком ключе; математическая формализация также может приобретать схоластические черты. Напротив, идею кривой Лаффера можно было объяснить с помощью одного рисунка на салфетке (независимо от исторической точности соответствующего эпизода).

Неолиберальный дискурс в 1970-е годы был намного проще и понятнее не только экономическому сообществу, но и широкой публике, сталкивавшейся с формированием «легальных картелей» и с реализацией теории «захвата регуляторов» в повседневной хозяйственной деятельности. В этом отношении концепции неолибералов соответствовали «опыту» и «практике», так что можно было говорить о них как о позитивистских (правда, скорее в духе позитивизма первой волны О. Конта и Г. Спенсера). Но можно ли говорить об их высокой степени достоверности? Или они были просто правдоподобными и убедительными, отвечая критериям теоремы Томаса?

В определенной степени эмпирической проверке подвергался монетаризм, положения которого оценивались эконометрически. В этом смысле это научная концепция, и часть ее результатов была поставлена под сомнение в ходе развития экономики США в 1980-е годы¹¹. Однако в отношении концепции рассеянного знания Ф. фон Хайека и теории захвата регуляторов Дж. Стиглера утверждать это в строгом смысле затруднительно.

Как показал Р. Сагден, используя в качестве примеров знаменитую статью Дж. Акерлофа, посвященную «рынку лимонов», и менее известную работу Т. Шеллинга о расовой сегрегации в ходе формирования городских кварталов, в отношении многих работ экономистов «не работают» критерии верификации или фальсификации: «...Подобные модели не являются абстракциями или упрощениями реального мира. Они лишь описывают созданные разработчиком контрфактуальные миры. Разрыв между миром модели и реальным миром может быть заполнен лишь посредством индуктивного умозаключения. Чем большее доверие мы испытываем к подобным умозаключениям, тем более правдоподобна модель с точки зрения возможной истины» (Сагден, 2 012. С. 475 — 476).

Риторика экономической науки, симулякры и постправда

После распада СССР можно было констатировать «смерть марксизма», а после 2008—2009 гг. часть обществоведов обращали внимание на «не-смерть» неолиберализма (см.: Крауч, 2012). Возникает встречный вопрос: что именно должно было «умереть»? Свободное ценообразование на конкурентных рынках? Но почему?

Поскольку стало появляться все больше работ, в которых описывались «правдоподобные миры», акцент все больше стали делать на риторике как искусстве убеждать. Книга Макклоски, посвященная анализу того, как экономисты это делают, привлекла большое внимание (см.: Макклоски, 2015). Вслед за ней вышла — и была переведена на русский язык — работа А. Кламера, где среди прочего приведена удачная аналогия формы экономических текстов с «большими стилями» в искусстве: от классики к модернизму, от модернизма к постмодерну, к недавнему появлению неоклассицизма (см.: Кламер, 2015). Акцент на том, как истории могут убеждать и воздействовать на рынки, привлек внимание Р. Шиллера — теоретика, специализировавшегося на финансах и, казалось бы, далекого от риторики (Shiller, 2019). Так возникло новое направление исследований — нарративная экономика.

Внимание к метафорам, призванным убеждать сильнее, чем квантифицированные феномены, в XXI в. стало распространенным. А. Рубинштейн (2008) ссылается на сказки, Д. Родрик (2016) в своей книге сравнивает экономические модели с баснями. Таким образом, перформативность выходит на первый план. Главным становится привлечь внимание читателя: «Информационное предложение... измеряется платежеспособным спросом именно через готовность платить дефицитным вниманием... Входными характеристиками производства знаний являются накопленные знания и живое внимание. Результат состоит из гипотез, фактов и теорем, которые предлагаются на рынке научных коммуникаций... Публикация создает не только предложение на рынке научных коммуникаций, но и интеллектуальную собственность на накопленные знания...Тип декларации, без которой нельзя использовать чужую интеллектуальную собственность, — это цитата. Взимаемая плата является молчаливым переводом на счет цитируемого части внимания, которое за свою работу получает цитирующий. Регулярной мерой научной информации является частота, с которой она цитируется. Счет цитат автора измеряет его научную продуктивность... Существует так называемый индекс цитирования (SCI, Science Citation Index), который заключается в... ведении индивидуальных учетных записей цитируемых ученых. Эти записи однородны и напрямую сопоставимы между собой. Они измеряют производительность труда отдельного ученого по готовности платить коллег, интересующихся его результатами. Другими словами, производительность измеряется с помощью дохода. Однако, и это крайне важно для аналогии преобразования основного капитала в ссудный капитал, запись в SCI — это больше, чем просто обнаружение соответствующего внимания. Она сама принимает форму капитала: чем больше счет этой записи, тем выше внимание, которое привлекает респектабельность этой записи. Внимание привлекает внимание» (Франк, 2020. С. 48). Г. Франк — один из известных специалистов в экономике внимания — пишет об этом вполне серьезно: с помощью наукометрии определяется продуктивность ученого, а это, в свою очередь, может определять его доход. Тем самым можно, используя условные единицы, рассчитывать «капитал» исследователя.

Все это напоминает продолжение и развитие экономического подхода к человеческому поведению, предложенного в свое время Г. Беккером. По этому поводу Бурдье замечал: «...Гэри Беккер, который недавно получил, как это ни удивительно, Нобелевскую премию по экономике, давно уже старается объяснять этой моделью такие виды поведения, как брак, не ведая страха и ровным счетом ничего не зная о работах антропологов, теоретиков родства и т. и., он предложил теорию брака, выписанную в категориях издержек, выгод и потерь...» (Бурдье, 2019. С. 14-15).

Но под следующим замечанием Франка могли бы подписаться и Т. Веблен, и Ж. Бодрийяр: «Сегодня уже недостаточно просто быть богатым. Если хочешь из себя что-то представлять, необходимо хоть немного выделяться... Общим знаменателем сегодняшних элит является известность» (Франк, 2020. С. 47). Бодрийяр развивал эту мысль в своей «политэкономии знака» (Бодрийяр, 2003). Однако этим он не ограничился: в размышлениях о симулякрах (копиях) он ввел специфический вариант имитации, описывая «копию» того, чего никогда не существовало (Бодрийяр, 2015). Оставляя в стороне философский вопрос о том, как может существовать копия того, чего нет и не было, можно констатировать продуктивность этой идеи. Так, был ли в СССР социализм — новый способ производства, основанный на общественной собственности и демонстрировавший более высокий уровень производительности труда, — или это был государственный капитализм, или азиатский способ производства, или еще какая-то сущность, — вопрос, который подлежит обсуждению. Тем не менее в СССР присутствовала политическая экономия социализма, во многом отвечающая характеристикам бодрийяровского симулякра.

Трудно отрицать реальность существования исследователей, специализирующихся на социальных дисциплинах. Они производят публикации, цитируют друг друга, обладают символическим капиталом, который приносит им доход. Среди них есть специалисты, которые изучают множественность гендерной ориентации или конструируют математические модели рынка сексуальных услуг (см.: Левин,

Покатович, 2006). По-видимому, применять единый «критерий истинности» к столь разным типам исследований затруднительно.

Как уже указывалось, перформативность в производстве научных публикаций в социальных науках играет очень важную (хотя, вероятно, пока еще не главную) роль. Сложившиеся каноны и распределение власти — пусть и в сильно фрагментированном поле — во многом обеспечиваются схоластикой. Какой может быть стратегия исследователя, который выпадает из «нормальной науки» по Куну? С. Фуллер в таком случае рекомендует использовать «постправду». Он приводит следующее определение этого понятия из Оксфордского словаря английского языка: «Характеризует или обозначает обстоятельства, в которых объективные факты оказывают меньшее влияние на формирование общественного мнения, чем обращение к эмоциям и личной вере: „в эту эпоху постистины легко отыскать любые данные, какие только захочется, и прийти к любому выводу, к какому только пожелаете“... Собственно, это не что иное, как постистинное определение постистины. Именно в таком свете хотят представить своих противников те, кто занимает господствующие позиции в актуальной игре знания и власти» (Фуллер, 2021. С. 11 — 12). Со ссылкой на Парето и Макиавелли Фуллер определяет доминирующие стратегии «львов» и «лисиц»: «Львы рассматривают общепринятое в статус-кво понимание прошлого в качестве надежного основания будущего, тогда как лисы считают, что статус-кво поддерживает порочное понимание прошлого, которое мешает достижению лучшего будущего» (Фуллер, 2021. С. 13). Отсюда и стратегия «лисиц»: вовлечение в оборот новых (ранее игнорировавшихся) фактов, переосмысление имеющихся фактов (и прошлого) и, что, на мой взгляд, наиболее существенно, попытка изменить сам способ обсуждения (дискурс) рассматриваемых научных проблем. Собственно, именно в этом духе сам Фуллер переосмысливает Куна: «Наиболее интересная черта нарратива Куна о прогрессе науки... это то, что он называет „оруэлловским“ пониманием истории науки... В такой версии истории, которая непрерывно подправляется, публика никогда не замечает никаких резких поворотов... Кун утверждал, что идеи, применимые к тоталитарному „1984“, распространяются и на науку, объединяемую заклятием парадигмы» (Фуллер, 2021. С. 18).

Можно сказать, что Г. Саймон, А. Тверски, Д. Канеман и Р. Талер использовали близкую стратегию «постистины», пытаясь изменить взгляд на принятие решений индивидами на микроуровне. Критика Саймона в значительной степени была нейтрализована «львами»: в арсенале институционалистов появилась «неполная рациональность». Но позднее сторонникам его подхода удалось предложить другие правила обсуждения и вовлечь в оборот новые факты — так появилась поведенческая экономика.

Заключение

По моему мнению, мейнстрим в современной экономической науке достаточно широк. С одной стороны, об этом свидетельствует включение в его состав поведенческой экономики, а также некоторых вариантов дискурсивного анализа (риторики и нарративной экономики). С другой — например, экономисты не представлены в составе комиссии РАН по борьбе с лженаукой. Конфликты ценностей, о которых говорилось во введении, сохраняются, как и периодические «атаки» новаторов (сейчас, например, в качестве таковых выступают энтузиасты цифровой экономики) и гетеродоксов, но это для дисциплины ситуация привычная. Фрагментация экономической науки началась давно и продолжается в наше время. В этих условиях исследователям, которым кажется, что микроэкономика в отдельных своих разделах приобрела схоластические черты, скорее всего, найдется место в поведенческой экономике, маркетинге и экономической социологии; если аналогичное впечатление возникает в отношении теории общественного выбора, то можно обратиться к новой политической экономии и т. д.

В. Тамбовцев, выступая на Леонтьевских чтениях в 2018 г., заметил: «Уверен, что все помнят заголовок предисловия Владимира Сергеевича Автономова к переводу книги Марка Блауга „За что экономисты не любят методологов“. В нем, с моей точки зрения, имеет место явное приукрашивание действительности. Дело в том, что любят/не любят... это значит, что экономисты все-таки как-то к методологам относятся. Действительность куда мрачнее: экономисты безразличны к методологам, методологи им неинтересны. Поэтому более точным мне представляется заголовок статьи Бруно Фрея: „Почему экономисты не обращают внимания на экономическую методологию“» (Тамбовцев, 2018. С. 104-105).

Тамбовцев объясняет сложившееся положение тем, что методологи пытаются учить экономистов, указывая им, что именно следует делать, и предлагает перейти к эмпирической методологии экономической науки (ЭМЭН). Возможно, это перспективное направление исследований, а возможно, нет. По моему мнению, важно, что экономисты в целом слабо ориентируются на методологическую литературу при оценке достоверности собственных результатов. И, вероятно, не стоит ожидать, что апелляции к «правдоподобным мирам», постправде и роли риторики станут для них значимым аргументом.

Если вернуться к критерию достоверности в условиях нынешней постправды, то важным «пробным камнем» может выступать опасность высказывания для автора (и для научного сообщества в целом). Впрочем, как показывает история дискуссий в политэкономии социализма, административные последствия для некоторых «товарников» не означали, что они были правы. А сюжеты экспериментов С. Милгрэма и Ф. Зимбардо в социальной психологии показывают, что некоторые истины могут иметь высокую «социальную стоимость» и быть опасными.

Либералам (и/ или неолибералам) удалось существенно повлиять на структуру поля экономической науки за последние полвека. В частности, для экономистов-теоретиков стало обычным критически оценивать деятельность правительства, а для экономистов-практиков, работающих в среде бизнеса и государственной бюрократии, — демонстрировать эрудицию и ссылаться как на исторический опыт, так и на тех или иных классиков. Поэтому сформулировать высказывание, которое было бы действительно «опасным» для экономиста, использующего аппарат цитирования и академическую риторику, затруднительно. Кроме того, вряд ли какого-либо теоретика обрадует, если на его работах появится гриф «секретно» и/или «для служебного пользования». Ведь если принять тезисы Франка в частности и «экономики внимания» в целом, то целью, к которой ученые объективно вынуждены стремиться, оказывается максимизация известности, а не достоверность полученных результатов.

¹ Включенность исследователя в эксперимент подробно рассматривается в акторно-сетевой теории Б. Латура, выделившего «живых» (акторы) и «неживых» (актанты) участников опыта. Подробнее см.: Латур, 2014.

² Отметим, что в России и сейчас сохраняется старый вариант разграничения мировоззрений ученых на «идеалистические» и «материалистические». Стоит отметить, что «помимо реалистов, заявляющих о существовании независимого мира и отрицающих его... среди идеалистов есть те, кто занимает изощренную срединную позицию „по ту сторону“ реализма и идеализма... невозможно мыслить мышление или мир отдельно друг от друга, поскольку они всегда рассматриваются как пара, существующая лишь во взаимной корреляции. Если в аналитической философии реализм и (в меньшей степени) идеализм всегда считались работающими позициями, то в континентальной философии почти единодушно была принята точка зрения Гуссерля и Хайдеггера, согласно которой дилемма реализм vs. идеализм — примитивная и ложная проблема, не заслуживающая внимания философов» (Харман, 2019. С. 65 — 66; курсив мой. — П. О.). Приведенная цитата принадлежит Г. Харману — одному из «спекулятивных реалистов», который, в отличие от Гуссерля и Хайдеггера, сохраняет картезианское различение, пусть и в рамках «корреляции». Однако для данной работы важно именно отсутствие разграничения, что ставит вопрос о зависимости «реальности» от «сознания» (к этому мы вернемся ниже, при обсуждении перформативности). Трудности отказа от картезианской традиции иллюстрирует Латур: «Если вы вежливо возразите, что именно та легкость, с которой ученые переходят из мира социального в мир внешних фактов, та непринужденность, с которой они осуществляют импорт-экспорт научных законов, и та скорость, с которой они конвертируют человеческое в объективное, доказывают, что между двумя мирами нет существенного разрыва и что речь идет о ткани без швов, то вас обвинят в релятивизме; заявят, что вы пытаетесь дать „социальное объяснение“ науки; обнаружат у вас пугающую склонность к имморализму и, возможно, прилюдно спросят, верите ли вы в реальность внешнего мира и готовы ли броситься с пятнадцатого этажа, поскольку законы притяжения также „социально сконструированы“» (Латур, 2024. С. 26).

³ В результате дискуссий членов Венского кружка была осознана ограниченность сведения некоторых научных концепций к простым протокольным высказываниям с бинарной оценкой «да нет». Впрочем, развитие кибернетики и последующих направлений (в частности, нейросетевых методов) шло по иной логике и опиралось на иные критерии формализации.

⁴ Термин «эконометриковерие», введенный Р. И. Капелюшниковым, обозначает практику проверки достоверности результатов, которой в настоящее время придерживается большинство экономистов, включая самого автора (в частности, его работы по анализу рынков труда). В этой логике вывод о победе Кейнса над Тинбергеном представляется неожиданным.

⁵ Иными словами, положения, которые допускают опровержение, могут быть отнесены к сфере научного знания именно в силу своей принципиальной фальсифицируемости. В этом смысле фальсификация задает механизм непрерывной корректировки и обновления научных утверждений, что может интерпретироваться как источник динамики («прогресса») научного знания.

⁶ Это мнение разделяют не все историки философии. Поппера, например, иногда относят к постпозитивистам.

⁷ Одним из частных способов понимать перформативность является демонстрация приверженности определенной идее или сообществу. В этом смысле устойчивость институциональных порядков во многом зависит от поддержания коллективных убеждений и ожиданий. Например, пока в СССР сохранялась массовая вера в то, что КПСС реализует проект построения коммунизма (а не преследует иные цели), соответствующая политическая и символическая рамка оставалась воспроизводимой. Аналогично, пока экономические агенты воспринимают борьбу с инфляцией как центральную цель политики Банка России и строят ожидания, исходя из этой установки, такая политика имеет больше шансов быть результативной. В этом отношении перформативность можно рассматривать как один из неявных компонентов механизмов, описываемых в теории рациональных ожиданий.

⁸ Вариант философии, при котором слова максимально сближаются с предметами, нередко описывают как «физикализм»: предполагается, что «имена» и «предметы» (а также «глаголы» и «действия») в предельном случае совпадают. В этом случае в речевых актах достигается высокая степень иллокутивной определенности. Однако в большинстве случаев слова имеют несколько значений, поэтому необходимы предварительные конвенции, чтобы люди понимали друг друга в процессе социальной жизни. Так, в разных профессиях и видах деятельности эти конвенции различаются, включая, например, различия в понимании «смешного» и «трагического». Чем больше в речевых актах перформативных элементов, тем меньше соответствие между «физической» и «социальной» реальностями, на чем и делал акцент Витгенштейн в «Философских исследованиях» (см.: Витгенштейн, 2010).

⁹ В этом и заключается проблема перформативности для экономистов. Последние прекрасно знают о существовании рекламы и о том, что она действует (приходится рассчитывать эффективность рекламных затрат). Но большинство из нас отказываются применять этот подход к собственным концепциям. Экономист-теоретик, конечно же, субъект, который сидит в башне из слоновой кости и изучает «объективную реальность», разрабатывая рекомендации «народному хозяйству». Одно из самых показательных (перформативных!) опровержений этой реалистической конструкции — «эффект кобры» и связанные с ним сюжеты у X. Зиберта (Зиберт, 2005), однако каждый экономист (философ, социолог, политолог) полагает, что это написано про других экономистов.

¹⁰ «Методологически позиция Фридмена была бы неуязвимой (большинство предпосылок экономической теории содержит ненаблюдаемые переменные, и требовать их реалистичности просто бессмысленно), если бы он не настаивал на том, что точность прогнозов является единственным критерием оценки теорий» (Блауг, 1994. С. 651; курсив мой. — П. О.).

¹¹ «Крах этой теории произошел через три года после события, которое... было ... победой монетаристской доктрины. В октябре 1979 г. Федеральная резервная система решила принять новую политику, состоявшую в том, чтобы сокращать рост денежной массы и обращать меньше внимания на процентные ставки.

Решение ФРС невольно воспринималось как проверка на прочность идей Фридмена. Новая политика дала некоторые результаты... Однако оборотной стороной этой политики стали углубление рецессии, высокий уровень безработицы и напряженность в финансовой системе. Эти негативные факторы заставили ФРС летом 1982 г. резко отказаться от новой политики. Возникла острая необходимость дать оценку подобному эксперименту.

Погребальный звон раздался в тот момент, когда по странному стечению обстоятельств после десятилетий стабильности во втором квартале 1982 г. обнаружилось резкое изменение показателя скорости обращения денег (или его обратного показателя — отношения денежной массы к ВВП)» (Де Фрей, 2019. С. 115 — 116).

Список литературы / References

1. Блауг М. (1994). Экономическая мысль в ретроспективе. М.: Дело. [Blaug М. (1994). Economic theory in retrospect. Moscow: Delo. (In Russian).]
2. Богданов A. A. (1910). Вера и наука Богданов А. А. Падение великого фетишизма (Современный кризис идеологии). М.: Издание С. Дороватовского и А. Чарушникова. С. 144—223. [Bogdanov А. А. (1910). Faith and science. In: Bogdanov A. A. The fall of the great fetishism (Modern crisis of ideology). Moscow: Dorovatovsky & Charushnikov Publ., pp. 144—223. (In Russian).]
3. Бодрийяр Ж. (2003). К критике политической экономии знака. М.: Библион — Русская книга. [Baudrillard J. (2003). For a critique of the political economy of the sign. Moscow: Biblion — Russkaya Kniga. (In Russian).]
4. Бодрийяр Ж. (2015). Симулякры и симуляции. М.: Постум. [Baudrillard J. (2015). Simulacra and simulation. Moscow: Postum. (In Russian).]
5. Бурдье П. (2017). Homo academicus. M.: Изд-во Института Гайдара. [Bourdieu P. (2017). Homo academicus. Moscow: Gaidar Institute Publ. (In Russian).]
6. Бурдье П. (2019). Экономическая антропология: курс лекций в Коллеж де Франс (1992 — 1993). М.: Дело. [Bourdieu Р. (2019). Economic anthropology: Lectures at the College de France, 1992—1993. Moscow: Delo. (In Russian).]
7. Витгенштейн Л. (2010). Философские исследования. M.: Астрель. [Wittgenstein L. (2010). Philosophical investigations. Moscow: Astrel. (In Russian).]
8. Витгенштейн Л. (2021). Логико-философский трактат. M.: Академический проект. [Wittgenstein L. (2021). Tractatus logico-philosophicus. Moscow: Akademicheskii Proekt. (In Russian).]
9. Волков В. В., Хархордин О. В. (2008). Теория практик. СПб.: Изд-во Европейского университета в Санкт-Петербурге. [Volkov V. V., Kharkhordin О. V. (2008). Theory of practices. St. Petersburg: European University at St. Petersburg Publ. (In Russian).]
10. Гуревич A. (2014). Исторический синтез и Школа «Анналов». М.; СПб.: Центр гуманитарных инициатив; Университетская книга. [Gurevich А. (2014). Historical synthesis and the Annales school. Moscow; St. Petersburg: Center for Humanitarian Initiatives; Universitetskaya Kniga. (In Russian).]
11. Де Фрей M. (2019). История макроэкономики: от Кейнса к Лукасу и до современности. М.: Дело. [De Frey М. (2019). History of macroeconomics: From Keynes to Lucas and beyond. Moscow: Delo. (In Russian).]
12. Дудина В. И. (2012). Эпистемологическая реконфигурация социального знания: от репрезентации к перформативности Журнал социологии и социальной антропологии. Т. 15, № 3. С. 35 — 50. [Dudina V. I. (2012). Epistemological reconfiguration of social knowledge: From representation to performativity. Journal of Sociology and Social Anthropology, Vol. 15, No. 3, pp. 35 — 50. (In Russian).]
13. Ефимов В. M. (2016). Экономическая наука под вопросом: иные методология, история и исследовательские практики. М.: Курс; Инфра-М. [Efimov V. М. (2016). Economic science in question: Other methodology, history, and research practices. Moscow: Kurs; Infra-M. (In Russian).]
14. Зиберт X. (2005). Эффект кобры. Как избежать заблуждений в экономической политике. М.: Новое издательство. [Siebert Н. (2005). The Cobra effect: How to avoid fallacies in economic policy. Moscow: Novoe Izdatelstvo. (In Russian).]
15. Капелюшников Р. И. (2018). О современном состоянии экономической науки: полусоциологические наблюдения Вопросы экономики. № 5. С. 110 — 128. [Kapeliushnikov R. I. (2018). On current state of economics: Subjective semi-sociological observations. Voprosy Ekonomiki, No. 5, pp. 110 — 128. (In Russian).] https: doi.org 10.32609 0042-8736-2018-5-110-128
16. Капелюшников P. И. (2024). Юность эконометрики: кейнсианцы contra Кейнс Вопросы экономики. № И. С. 120 — 147. [Kapeliushnikov R. I. (2024). Youth of econometrics: Keynesians contra Keynes. Voprosy Ekonomiki, No. 11, pp. 120 — 147. (In Russian).] https: doi.org 10.32609 0042-8736-2024-11-120-147
17. Кламер A. (2015). Странная наука экономика: приглашение к разговору. М.; СПб.: Изд-во Института Гайдара; Международные отношения; Факультет свободных искусств и наук СПбГУ. [KlamerA. (2015). Strange science economics: An invitation to a conversation. Moscow; St. Petersburg: Gaidar Institute Publ.; Mezhdunarodnye Otnosheniya; Faculty of Liberal Arts and Sciences, SPbU. (In Russian).]
18. Крауч К. (2012). Странная не-смерть неолиберализма. М.: Дело. [Crouch С. (2012). The strange поп-death of neoliberalism. Moscow: Delo. (In Russian).]
19. Кубедду P. (2008). Политическая философия австрийской школы: К. Менгер, Л. Мизес, Ф. Хайек. М.; Челябинск: ИРИСЭН; Мысль; Социум. [Kubeddu R. (2008). Political philosophy of the Austrian school: K. Menger, L. von Mises, F. Hayek. Moscow; Chelyabinsk: IRISEN; Mysl; Sotsium. (In Russian).]
20. Кун T. (2003). Структура научных революций. M.: ACT. [Kuhn T. (2003). The structure of scientific revolutions. Moscow: AST. (In Russian).]
21. Лакатос И. (2008). Фальсификация и методология научно-исследовательских программ Лакатос И. Избранные произведения по философии и методологии науки. М.: Академический проект; Трикста. С. 281 — 463. [Lakatos I. (2008). Falsification and the methodology of scientific research programmes. In: Lakatos I. Selected works on the philosophy and methodology of science. Moscow: Akademicheskii Proekt; Triksta, pp. 281 — 463. (In Russian).]
22. Латур Б. (2014). Пересборка социального: введение в акторно-сетевую теорию. М.: Изд. дом Высшей школы экономики. [Latour В. (2014). Reassembling the social: An introduction to actor-network theory. Moscow: HSE Publ. (In Russian).]
23. Латур Б. (2024). Политики природы. Как привить наукам демократию. М.: Ад Маргинем Пресс. [Latour В. (2024). Politics of nature: How to bring sciences into democracy. Moscow: Ad Marginem Press. (In Russian).]
24. Левин M. И., Покатович E. В. (2006). Экономика нелегального секса: красный свет на синем фоне. М.: Фонд ИНДЕМ. [Levin М. L, Pokatovich Е. V. (2006). The economy of illegal sex: Red light on a blue background. Moscow: INDEM Foundation. (In Russian).]
25. Ленин В. И. (1968). Материализм и эмпириокритицизм Ленин В. И. Полное собрание сочинений. 5-е изд. Т. 18. М.: Изд-во политической литературы. С. 7—384. [Lenin V. I. (1968). Materialism and empiriocriticism. In: Lenin V. I. Complete works. 5^th ed., Vol. 18. Moscow: Politicheskaya Literatura, pp. 7—384. (In Russian).]
26. Леонтьев В. (1990). Экономические эссе. Теории, исследования, факты и политика. М.: Политиздат. [Leontiev V. (1990). Economic essays: Theories, theorizing, facts, and policies. Moscow: Politizdat. (In Russian).]
27. Макклоски Д. (2015). Риторика экономической науки. М.; СПб.: Изд-во Института Гайдара; Международные отношения; Факультет свободных искусств и наук СПбГУ. [McCloskey D. (2015). The rhetoric of economics. Moscow; St. Petersburg: Gaidar Institute Publ.; Mezhdunarodnye Otnosheniya; Faculty of Liberal Arts and Sciences, SPbU. (In Russian).]
28. Маркс К. (1955). Тезисы о Фейербахе Маркс К., Энгельс Ф. Сочинения. 2-е изд. Т. 3. М.: Госполитиздат. С. 1 — 4. [Marx К. (1955). Theses on Feuerbach. In: Marx К., Engels F. Works. 2^nd ed., Vol. 3. Moscow: Gospolitizdat, pp. 1 — 4. (In Russian).]
29. Мертон P. (2006). Самоосуществление пророчества Мертон P. Социальная теория и социальная структура. М.: ACT; Хранитель. С. 605 — 626. [Merton R. (2006). The self-fulfilling prophecy. In: Merton R. (2006). Social theory and social structure. Moscow: AST; Khranitiel, pp. 605 — 626. (In Russian).]
30. Мизес Л. фон (2008). Человеческая деятельность: трактат по экономической теории. Челябинск: Социум. [Mises L. von (2008). Human action: A treatise on economics. Chelyabinsk: Sotsium. (In Russian).]
31. Мюрдаль Г. (1958). Мировая экономика: проблемы и перспективы. М.: Изд-во иностранной литературы. [Myrdal G. (1958). An international economy: Problems and prospects. Moscow: Izdatelstvo Inostrannoy Literatury. (In Russian).]
32. Остин Дж. (1999). Избранное. M.: Идея-Пресс; Дом интеллектуальной книги. [Austin J. (1999). Selected works. Moscow: Ideya-Press; Dom Intellektualnoi Knigi. (In Russian).]
33. Поппер К. (1992). Открытое общество и его враги: в 2 т. М.: Феникс. [Popper К. (1992). The open society and its enemies. In 2 vols. Moscow: Feniks. (In Russian).]
34. Поппер К. (2005). Логика научного исследования. М.: Республика. [Popper К. (2005). The logic of scientific discovery. Moscow: Respublika. (In Russian).]
35. Родрик Д. (2016). Экономика решает: сила и слабость «мрачной науки». М.: Изд-во Института Гайдара. [Rodrik D. (2016). Economics rules: The rights and wrongs of the dismal science. Moscow: Gaidar Institute Publ. (In Russian).]
36. Рубинштейн A. (2008). Дилеммы экономиста-теоретика Вопросы экономики. № И. С. 62 — 80. [Rubinstein А. (2008). Dilemmas of an economic theorist. Voprosy Ekonomiki, No. 11, pp. 62 — 80. (In Russian).] https: doi.org 10.32609 0042-8736-2008-11-62-80
37. Сагден P. (2012). Правдоподобные миры: статус теоретических моделей в экономической науке Философия экономики Под ред. Д. Хаусмана. М.: Изд-во Института Гайдара. С. 475—518. [Sugden R. (2012). Credible worlds: The status of theoretical models in economics. In: D. Hausman (ed.). Philosophy of economics. Moscow: Gaidar Institute Publ., pp. 475 — 518. (In Russian).]
38. Селигмен Б. (1968). Основные течения современной экономической мысли. М.: Прогресс. [Seligman В. (1968). Main currents in modem economics. Moscow: Progress. (In Russian).]
39. Серль Д. (1986a). Что такое речевой акт? Новое в зарубежной лингвистике. Вып. 17: Теория речевых актов. М.: Прогресс. С. 151 — 169. [Searle J. (1986а). What is a speech act? In: New in foreign linguistics. Iss. 17: Theory of speech acts. Moscow: Progress, pp. 151 — 169. (In Russian).]
40. Серль Д. (1986b). Классификация иллокутивных актов Новое в зарубежной лингвистике. Вып. 17: Теория речевых актов. М.: Прогресс. С. 170 — 194. [Searle J. (1986b). A classification of illocutionary acts. In: New in foreign linguistics. Iss. 17: Theory of speech acts. Moscow: Progress, pp. 170 — 194. (In Russian).]
41. Тамбовцев В. Л. (2015). Миф о «культурном коде» в экономических исследованиях Вопросы экономики. № 12. С. 85 — 106. [Tambovtsev V. L. (2015). The myth of the “culture code” in economic research. Voprosy Ekonomiki, No. 12, pp. 85 — 106. (In Russian).] https: doi.org 10.32609 0042-8736-2015-12-85-106
42. Тамбовцев В. Л. (2018). Какая экономическая методология может быть интересна экономистам? Экономическая теория: триумф или кризис? Под ред. А. П. Заостровцева. СПб.: Леонтьевский центр. С. 104 — 116. [Tambovtsev V. L. (2018). What economic methodology can be of interest to economists? In: A. P. Zaostrovtsev (ed.). Economic theory: Triumph or crisis? St. Petersburg: Leontief Centre, pp. 104—116. (In Russian).]
43. Фейерабенд П. (2007). Против метода. Очерк анархистской теории познания. М.: ACT; Хранитель. [Feyerabend Р. (2007). Against method: Outline of an anarchist theory of knowledge. Moscow: AST; Khranitiel. (In Russian).]
44. Фейерабенд П. (2021). Убийство времени. Автобиография. М.: Rosebud Publ. [Feyerabend P. (2021). Killing time: The autobiography of Paul Feyerabend. Moscow: Rosebud Publ. (In Russian).]
45. Франк Г. (2020). За пределами денег и информации: экономика внимания Цифровая экономика. № 2. С. 45 — 51. [Franck G. (2020). Beyond money and information: On the economy of attention. Digital Economy, No. 2, pp. 45 — 51. (In Russian).] https: doi.org 10.34706 DE-2 02 0-02-04
46. Фридмен М. (2012). Методология позитивной экономической науки Философия экономики Под ред. Д. Хаусмана. М.: Изд-во Института Гайдара. С. 177—216. [Friedman М. (2012). The methodology of positive economics. In: D. Hausman (ed.). Philosophy of economics. Moscow: Gaidar Institute Publ., pp. 177—216. (In Russian).]
47. Фуллер C. (2021). Постправда: Знание как борьба за власть. М.: Изд. дом Высшей школы экономики. [Fuller S. (2021). Post-truth: Knowledge as a power game. Moscow: HSE Publ. (In Russian).]
48. Харман Г. (2019). Спекулятивный реализм: введение. М.: РИ ПОЛ классик. [Harman G. (2019). Speculative realism: An introduction. Moscow: RIPOL Klassik. (In Russian).]
49. Чемберлин Э. (1996). Монополистическая конкуренция. Реориентация теории стоимости. М.: Экономика. [Chamberlin Е. (1996). The theory of monopolistic competition: A re-orientation of the theory of value. Moscow: Ekonomika. (In Russian).]
50. Юрчак A. (2014). Это было навсегда, пока не кончилось. Последнее советское поколение. М.: Новое литературное обозрение. [Yurchak А. (2014). It was forever, until it ended: The last Soviet generation. Moscow: Novoe Literaturnoe Obozrenie. (In Russian).]
51. Fogel R., Engerman S. (1974). Time on the cross: The economics of American negro slavery. In 2 vols. Boston: Little, Brown and Co.
52. Shiller R. J. (2019). Narrative economics. Princeton: Princeton University Press.