Экономика России и Мира

Трудности, переживаемые российской экономикой, обычно связывают с санкциями, введенными западными странами, и падением мировых цен на энергоносители. Это верно лишь отчасти, поскольку темп роста российской экономики реально замедлился уже в 2013 г. В течение всего 2014 г. он был близок к нулю (хотя оставался в области положительных значений). Действие санкций могло сказаться лишь на показателях III кв. 2014 г., а падение цен на нефть началось в IV кв. Мы не хотели бы преуменьшать негативные последствия внешних шоков для российской экономики, но все же полагаем, что они зависят не только от силы самих шоков, но и от того, как реагируют на них монетарные власти и другие экономические ведомства РФ. Рациональная реакция может во многом нейтрализовать воздействие внешних шоков. Напротив, если реакция на них будет непродуманной и непрофессиональной, оно может усиливаться.

Реформа регулирования финансово-кредитных институтов, известная как Базель III¹, призвана обеспечить посткризисное оздоровление мировой экономики, снизить риски в финансовом секторе, предотвратить кризис экономической среды, а также восстановить рыночный позитивизм. Указанные цели должны быть достигнуты за счет повышения качества управления рисками на микроуровне в части микропруденциального регулирования и системными рисками в части макропруденциального регулирования. По замыслу реформаторов, это должно повысить устойчивость финансовых институтов и обеспечить их иммунитет к возможным кризисным потрясениям. Первые результаты реформы свидетельствуют о разнонаправленной динамике показателей эффективности субъектов регулирования, в связи с чем может потребоваться дополнительная корректировка отдельных элементов реформы.

Глобальные тренды: общее и особенное

Истекший 2015 год стал временем поиска нового глобального равновесия, которое должно сложиться после глобального структурного (или системного) кризиса, начавшегося в 2008 г. Формируется новая макроэкономическая (включая характер денежной политики и потенциал экономического роста) и институциональная модель роста, меняется роль отдельных отраслей экономики, возникает новая модель глобализации и международной торговли, подвергается переосмыслению роль неравенства в экономическом и социальном развитии ведущих стран¹. Ситуация остается неустойчивой, хотя постепенно глобальный кризис подходит к завершению, исчерпывая свой инновационный потенциал.

Культура имеет значение. Этим тезисом, вероятно, уже никого не удивить. Различные элементы культуры изучались во множестве эмпирических работ, в которых было показано, что культура не просто важна, а имеет определяющее значение для экономического богатства и роста стран, для здоровья и уровня образования населения. В книге «Богатство и бедность народов: почему некоторые так богаты, а некоторые так бедны» экономический историк, профессор Гарвардского университета Д. Ландес пишет: «Если мы и узнали что-нибудь из истории экономического развития, так это то, что все определяется культурой» (Landes, 1998. Р. 516).

Концессия как специфическая форма взаимодействия государства с предпринимателем, в том числе зарубежным, основанная на принципах взаимного распределения рисков и софинансирования капитальных и операционных затрат со стороны инвестора, практиковалась в России в различные исторические периоды. Концессии в форме откупа берут свое начало со времен Петра I. В 1920-е годы концессии стали чуть ли не единственной формой экономического взаимодействия советской России со странами Запада. Исключительность роли иностранных концессий в период нэпа представляет особый интерес именно сейчас, когда открыты ранее недоступные для исследователей архивные фонды. Почему век концессионных предприятий был столь недолог? Почему иностранные капиталы, которые миллиардами вливались в экономику России до 1914 г., в 1920-х годах бойкотировались в СССР, несмотря на заверения советских властей о желании привлечь зарубежные инвестиции и технологии? Что мешало рациональной организации иностранного капитала? Почему крупнейшие и солидные иностранные инвесторы так быстро отказались от своих попыток участвовать в развитии экономики СССР? Почему советские власти в 1929 — 1930 гг. зачастую демонстрировали желание парализовать функционирование концессионных предприятий? В данной статье мы постараемся прояснить эти вопросы.

Нобелевскую премию по экономике в 2015 г. получил профессор Принстонского университета Ангус Дитон. На академическом Олимпе нобелиатов Дитон — фигура одновременно и ожидаемая, и очень неожиданная. Имя его известно специалистам уже очень давно — по крайней мере с начала 1980-х годов, когда появилась книга «Экономическая теория и поведение потребителей» (Deaton, Muellbauer, 1980а), тут же ставшая — и до сих пор остающаяся — классическим, энциклопедическим источником по микроэкономической теории поведения потребителя. Да и сама тематика премии Королевского Банка Швеции памяти Альфреда Нобеля в 2015-м г. — за исследования индивидуального поведения, — пожалуй, «витала в воздухе». Так, тотализатор компании Thomson Reuters вывел в «народные» лидеры таких известных исследователей, как Ричард Бланделл из Университетского колледжа Лондона, Джон Лист из Университета Чикаго и Чарльз Мански из Северо-Западного университета¹. Из этого списка, пожалуй, лишь Лист, как экспериментальный экономист, не может считаться прямым коллегой Дитона по экономической специализации. И все-таки академики выбрали именно его — 70-летнего британца по рождению, профессора Принстонского университета, мастера интерпретаций и популяризатора микроданных, работы которого уже навсегда изменили науки о поведении и поныне продолжают удивлять научное сообщество. Впрочем, обо всем по порядку.

Слово «планирование» в сознании постсоветского человека прочно ассоциируется с советскими пятилетками и «экономикой дефицита». Между тем в экономике позднего капитализма¹ вот уже более полувека широко используют прогнозирование и согласованное с ним селективное регулирование экономических пропорций, составляют и реализуют важные государственные программы, на их основе осуществляют значительные (объемом в десятки миллиардов долларов) инвестиции в проекты производства общественных благ. По этому пути развиваются многие сферы здравоохранения, образования, науки, культуры, обороны, а также рекреации природы и общества. Следовательно, вопрос звучит так: можно ли эту практику называть планированием? И если да, то будет ли это просто новым именем для регулируемой рыночной экономики или чем-то новым по существу и практически актуальным?